— Раз пришел — начальника нет. Другой раз — печати нет. Третий раз — ордер выдан другому! Ошибочка вкралась! В четвертый — в бумажке моей из военведа подпись неясна. И еще принеси бумажку, что не подпадаешь под закон о трудовой мобилизации. И сколько ни шумят о канцелярской волоките — проку нет. В газете «Коммунист» был фельетон, там написано: «Даже чтобы поставить курсанту клизму — бумага, вторую — снова отношение». Я думал, это так, смехом, а на деле — слезы? И сидит такой бюрократ в своем кабинете, высится над столом, словно памятник!
Алеша засмеялся. Фонарев посмотрел на него, и черты Сергея Иваныча смягчились. Он был доволен, что Алеша оценил его сравнение. Он вдруг увидел свои похождения со смешной стороны. И прибавил лишь:
— Не успели войну кончить, а бюрократы враз силу забрали.
Отпуск Фонарева окончился, и Сергей Иваныч определился в военную прокуратуру, в следственный отдел. И ордер, потустороннюю бумажку, получил. Женка его в доме освоилась и начала на кухне командовать. И совсем отделила Сергея Иваныча от Гуляевых. А Сергей Иваныч — он занятой человек, с портфелем ходит. И покашливает. Кашель негромкий, глухой, а все же Сергей Иваныч иногда легонько прижимает руку к груди.
Фонарев вошел в комнату, где занимались братья Гуляевы, протянул фотографию:
— Смотрите, какой орел!
Алексей взял «орла», затем передал Володе. Фонарев стоял за их спиной.
Фотография была глянцевитая, не помятая, не захватанная. На ней был изображен молодой офицер в особенной какой-то фуражке или каске с пером. Гусар не гусар, кто его поймет! Красивый. Такие хорошие, ясные глаза. Пухловатый рот, почти детский. Совсем молодой офицер, хоть и гордый. Возможно, его только что произвели, и он рад… Володя посмотрел на Фонарева.
— Мне он нравится. Славный барчонок!
— Это он перед Февральской революцией фотографировался, — сказал Фонарев. — Сейчас не такой. Боевой офицер. Дрался против нас отчаянно. До последнего дня войны.
В комнате на минуту стало тихо, и может оттого так ясно прозвучали Володины слова:
— Не надо его расстреливать.
Фонарев взял у Володи фотографию. После долгой паузы, не глядя на Гуляевых, сказал:
— Я не присуждаю к расстрелу и не выпускаю на волю. Мое дело — установить степень вины. — И вновь, помолчав: — Такие миленькие барчуки вашего отца расстреляли. — Прошелся по комнате, сказал: — Вы слышали такую фамилию: Ставицкий?
Братья переглянулись. Алексей, круто оборотясь к Фонареву:
— Неужели это он?
— Нет, не он. Заодно вспомнил. Вам на промысле говорили про Ставицкого? А у меня как будто сердце чуяло, когда я сдавал его, раненого, вашему Илье, с рук в руки. И вот теперь следователи порассказали. Вот он. — Сергей Иваныч вытащил из бокового кармана еще одну фотографическую карточку. И этот на фотографии совсем мальчишка, и улыбается. Прямо в глаза смотрит. Зверь. Убивец. А улыбается…
— Так ведь это тоже еще когда снято… — пояснил Фонарев. — Только-только прапора получил. Да и то — по военному времени дали, не то послужил бы год-другой. А за два года войны обработался.
— Где он, Ставицкий? — спросил Алексей.
— Расстрелян. Долго не выдавал себя, — сказал Фонарев. — Все-таки догадались, направили в Астрахань. Здесь и дознались. Вас не опрашивали?
— Нет.
— Значит, не сочли нужным… Ставицкий просил заменить пожизненным заключением…
— Лучше быть расстрелянным, — сказал Алексей.
Фонарев вновь посмотрел на него:
— Это ты по молодости лет говоришь. Вот по случаю трехлетия Октябрьской революции была амнистия, так большинству пожизненное заменили определенным сроком. А это другая статья. Человеку есть на что надеяться.
— Вряд ли Ставицкий мог рассчитывать хотя бы на малейшее снисхождение, — сказал Алексей.
— И это тоже не просто, — ответил Фонарев. — Если бы тебе в боевой обстановке приказали: «Расстреляй!» — что бы ты сделал? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Он на это и ссылался. Я, говорит, не хотел расстреливать, я не палач, а боевой офицер, к тому же дворянин. Но понял: значит, у начальства доверия нет, проверяет. Не выполнил приказа — сами расстреляют, но прежде в контрразведку отдадут. «А нашей контрразведке, говорит, не дай бог в лапы попасть. Словом, не было выбора»… Так как ты думаешь, — сказал Фонарев, — виновен он или нет? Ведь он приказ выполнял!
— Виновен, — тихо ответил Алексей.
— Вот то-то! — как бы выдохнул Сергей Иваныч, прикладывая руку к груди и удерживая кашель. — И я говорю: виновен. Потому что если все такие не виновны, то с кого спрашивать: с одного лишь Деникина да Колчака? Слишком мало их, таких высоких князей, наберется! Значит, выбирай то или другое. А выбрал — отвечай! Тут понятие личной ответственности, — сказал Фонарев, упирая на слово «личной».
— Если личной, — сказал Алексей, — то с этим, — он кивнул на фотографию, — как быть? Может быть, он только дрался на поле боя… и по убеждению?
— Разберемся. Я думал, ты всего лишь пацан… — сказал Фонарев. — Без оснований подводить под высшую меру не станем. Есть эта самая… юриспруденция!
— А Иван Абрамыч кто?
— Бухгалтер он. А тетя Саша — зубной техник, — ответила мать.
