— Почему же… Ведь я сказал: они были отважные люди и крупные военачальники. Одерживали большие победы. Это были умы. Кай Юлий Цезарь написал «Записки о галльской войне», и, наверно, отличные, если еще недавно в гимназии из них по-латыни заучивали наизусть большие отрывки. Ну и кое-какие неглупые законы… И Александр Македонский был энергичный, решительный, иногда правильный. И остроумный. Был такой случай: Александр двинул войско против царя Дария, хотя тот хотел не воевать, а дружить и предложил большое вознаграждение. И Парменион сказал: «Будь я Александром, я принял бы эти условия». А Александр ответил: «Клянусь Зевсом, я сделал бы то же, будь я Парменионом!»
— Не дурак! — улыбнулся Володя.
— В том-то и дело, что, по-моему, прав был как раз Парменион, а не Александр… А русские цари…
— Ладно вам, — сказала мать. — Чего тебе переживать за всех? Царей нет, а которые остались, тех не исправишь. Ложитесь-ка спать.
Алексей поднялся со стула. Уже раздеваясь, скинув рубаху, обнажив сильные плечи, белую шею, сказал:
— Были, конечно, и другие примеры. Хотя бы Перикл… Его не раз прижимали к стене. Но он был мудрый и оказывался прав. Наш учитель…
— Скажите пожалуйста, — вновь вмешалась мать. — Иной раз из него слова не вытянешь, а тут разговорился! Ты Вову не сбивай. Пусть пока учителя слушает.
Голод давил и давил. Только и спасение — сухая вобла. И с Иваном Абрамычем что ни день какое-нибудь недоразумение, и Володе начинало думаться, не набрать ли вновь где в Крепости пороха да не взорвать ли Ивана Абрамыча вместе с его атласным жилетом и золотыми очками. Он тосковал по Артиллерийской улице. Иногда он отправлялся — один или с Алешкой — на родную Артиллерийскую и там часами ожидал возвращения Фонарева, выслушивал излияния Фаинки или каждодневно взрослевшей и чем-то все еще пугавшей его Шурочки. Иван Абрамыч никак не мог примириться с тем, что таким оболтусам и ветрогонам, как мальчишки Гуляевы, достался рояль.
— Они разломают его, по частям разберут, — говорил он.
Но Алексей был равнодушен к роялю. А Володя… Рояль с первого дня приезда их стоял перед Володей блистающей в темноте загадкой, вместилищем странного, нездешнего мира. И он решил попробовать.
Экзаменатор Народного музыкального училища, куда Гуляева повела Володю, молодая женщина с косою вокруг головы, села за рояль, взяла несколько нот, заставив Володю воспроизвести их, и сказала:
— Слух не идеальный, музыканта из мальчика не получится, но учиться может.
И Володя был принят по классу рояля. Его прикрепили к учительнице, как ему показалось настоящей старой ведьме с длинными лохмами полуседых волос, и он начал ходить к ней на дом и заниматься в ее маленькой комнатке, где только и помещались пианино, кровать, стол да несколько венских стульев.
Старая ведьма была требовательна, как и полагалось ведьме. Она говорила язвительно:
— Ленишься, пролетарий всех стран! Дома занимаешься мало! Можно то, другое захватить, из ничего стать «всем», как поется в «Интернационале», но… не музыкантом!
Пока он разучивал гамму, она лишь слушала, показывала, как на стуле сидеть, держать кисти рук… Но когда дошло до этюдов, она порой садилась за пианино, тонкие, в сеточке морщин, пальцы ее бегали по клавишам бойко, пианино пело, и каждый звук был прекрасен. Старая ведьма тихонько подпевала себе и, к Володиному удивлению, за инструментом враз молодела. Она олицетворяла в Володиных глазах старый мир, но выяснилось, что и в старом мире не все было окончательно плохо.
Хотя он не собирался стать музыкантом, в занятиях он находил как бы новое утверждение своего «я». Ему полюбилось в одиночестве сидеть в большой полутемной и прохладной зале тетиной квартиры и, дуя на охолодавшие пальцы, в сотый раз одолевать надоевшую всему дому гамму или упражнения Ганона.
Надька, двоюродная сестра, конопатая девчонка с косами, играла уже вовсю, она начала тремя годами раньше, и оба этажа флигеля по вечерам звенели детской наивной неумелостью.
— По стопам нашего Сани пошел, — полуодобрительно-полунасмешливо говорил Алешка. — Рахманинов! Почти гений, но это «почти» и мешает.
Лучше бы Алексей не напоминал о Сане. Каждый раз, когда по улице проходил духовой оркестр, Володе казалось: вот сейчас из рядов выйдет Саня…
Нет, не по стопам Сани собирался он пойти, тем более что Саня и сам выбрал другое… Он продолжал читать стихи, разыгрывать отрывки из пьес. И пришел час истинного признания. Это было в феврале, когда стужа загнала к ним в дом Николашу с Геной.
Приход Гены с Николашей всегда означал веселье, чтение стихов, декламацию, пение или разыгрывание целых сценок. У этих все получалось. А какой слух — как у Ильи. И-де-альный! Гене не сиделось на месте. Вот он прочитал из «Мертвых душ» отступление о крепостных мужиках — и удивительно хорошо. И Алешку заставил — тот знал наизусть первую главу «Евгения Онегина», но это показалось немножко длинно. А Николаша — этот из какого-то «Балаганчика», о котором Вова слышал впервые. И пока читали Гена и братья, Вова готовился.
— Ну! — сказал Гена.
