Потомок Рюриковичей и без псовой охоты зажил весело. Должно быть, необузданные ду́хи предков не давали ему покоя. Что ни вечер — у него гости, и какие! Некий большой флотский начальник, невысокого роста, но ладный и лицом удался. Афродита, самая настоящая Афродита, вышедшая из морской пены: этакие синие глазищи, румяный рот, тонкий нос, густые красивые волосы бегут по гладким, открытым, даже слишком открытым плечам. Ну, и другие прочие — поменьше рангом и не столь видные собой.
Рюрикович приятным баритоном пел песни Вертинского: «В голубой далекой спаленке», «На небе бледная луна», «В пыльный маленький город» — душевные песенки. И голос напоминал самого Вертинского на граммофонных пластинках. Затем из залы доносились голоса, шум, смех, звон бокалов — вся посуда, оставленная тетей Аней, пошла в ход.
— Князь пирует, — скупо ронял Алексей. — Князь — Красное Солнышко.
Иногда Рюрикович, оживленный, раскрасневшийся, в белоснежной рубашке (рубашки-то стирала мать, Дуся Гуляева), точно большой ангел, машущий крылами, выходил на веранду освежиться зимним воздухом.
Когда не было гостей, что случалось редко, бывший князь заглядывал на половину Гуляевых, охотно разговаривал, смеялся, сообщал московские новости, анекдоты. Он был в курсе всего, что делалось в столице, и в подробностях знал о готовящейся новой экономической политике. Он ее одобрял.
— С этого и надо было начинать. Не было бы столько крови пролито, и голода бы такого не было. — Но тут же добавил: — Продуктов будет в изобилии, и жизнь войдет в колею. И мы будем веселей. Правда, дети?
— Плохо он живет! — сказал Алексей по его уходе.
Все же Рында-Тимофеев, потомок князей, был общительный человек и держал свое слово: иногда помогал Володе по музыке; и Володя с матерью ничего против него не имели. А Алексей — у этого получить признание было не легче, чем у Чемберлена или Ллойд Джорджа. Нет, не жаловал он князя.
Новая экономическая политика была объявлена, и рынок забурлил, как весеннее половодье. Только не с капиталом Дуси Гуляевой было подступаться к нему. Но хотя бы иные соседи стали жить получше, и в этом было утешение.
Весна растопила волжский лед, и тот поплыл в море. Вдоль улиц с шумом понеслись по канавкам потоки. Пошла в рост густая терпкая зелень. Все орало: весна, весна! Потоки солнца хлынули на землю, она взбухла. А в небе сверкали звезды. Не те жуткие, мстительные звезды дней тяжбы с Абдуллой, нет, голодные, но обещающие… Володя шел Александровским садом и заслушался оратора, громко вещавшего перед немногочисленной толпой, как обходиться без еды, одним кусочком хлеба.
— Надо, — говорил оратор, придерживая дужку очков, — не глотать хлеб. Надо до-олго, долго жевать каждый маленький кусочек. Жевать. Что я говорю?.. Да. И вот, благодаря обильному выделению слюны и желудочного сока… — Он что-то там еще провякал о пищеварительных органах, и толпа разошлась.
Сад опустел. Только один человек в военном обмундировании, прямо напротив площадки, которую только что покинул Сократ нового века, сидел, закинув голову и куря папиросу. Было в его лице что-то, что остановило внимание Володи.
Впрочем, Володя тут же и пошел своей дорогой. Не успел он пройти и пятидесяти шагов, как за спиной раздался сухой треск. Он оглянулся, побежал назад: человек в военном лежал на земле. Правая рука его была засунута за пазуху. Фуражка с заломленным верхом валялась рядом. На черном козырьке играло солнце. Бледная левая рука так странно уснувшего человека словно тянулась к фуражке. Светлый чубик волос был открыт свету и весеннему теплу.
Толпа, хоть и небольшая, набралась бог весть откуда. И штатские, и военные. Чуть повернули спящего, и под ним открылась лужица крови. Кто-то взял руку, потрогал пульс.
— Мертв. Застрелился. — Полез самоубийце за пазуху, вытащил револьвер, положил рядом.
— Я его знаю, он из хозчасти, — вдруг сказал один из толпы. Он тоже был в новеньком военном и долго вглядывался в лицо самоубийцы. — Его уже трое суток разыскивают. Большую сумму растратил.
— Такой молодой, такое милое личико… А для матери горе неутешное, — сокрушенно сказала женщина в легком цветастом платочке.
— Нынче пошла эпидемия растрат, — сказал кто-то. — Веселой жизни захотели.
Володя поднял голову и встретился глазами с тем, опознавшим самоубийцу. Горка! Живой, невредимый! Но и Горка узнал его, подмигнул. Сказал радостно, точно родному брату, взяв за плечо:
— Кого я вижу? Вырос. Какая встреча! Как семья, мать? Передай тете Дусе мое нижайшее! Хорошая женщина. Так и скажи: друг Георгий Власович кланяется. Мы люди свои! Воспитание имеем.
— Ты в армии служишь?
— Вольнонаемный. По снабжению.
Дома Володя застал всех в сборе. Мать прибрала веранду, за столом, поглаживая волосы, сидел никогда не являвшийся так рано их жилец, улыбался, рассказывая что-то о московской жизни. Лицо, как всегда, розовое, глаза под стеклами пенсне блестят.
— А в Александровском саду сейчас застрелился один военный, и оказалось, он растратил казенные деньги, его уже три дня искали, — выпалил Володя.
