Едва Володя начал, холодок вдохновения пробежал по его голове.
Не детская ли интуиция или фантазия родили в душе Володи отзвук этой российской тоски, выраженной в не совсем правильных строчках стихотворения? Он заразился настроением поэта. Он, Володя, в эту минуту страдал от гнета, от одиночества, от встречи с непостижным, неодолимым, и его голос, мимика выразили, пожалуй, больше того, что он ожидал от себя. Стихи, содержание которых он не мог бы как следует объяснить, захватили его. Он почти не помнил себя. В нем говорил другой человек, куда более взрослый… И он продолжал:
Он почувствовал стеснение в груди и понял по лицам своих слушателей: успех. И засмеялся несоответствию своего возраста тому, что́ он прочитал. Стараясь не выдать себя, с жалостно-комической улыбкой пропел речитативом:
— Подайте грошик, ваша честь…
— Возьми не грошик, возьми мою куртку, — сказал Николаша и, встав со стула, через голову стащил с себя куртку из настоящего сукна, оставшись в сатиновой рубахе. — Я бы отдал тебе френч, пиджак, фрак, если бы имел, и все это была бы слишком маленькая плата. — Он схватил Володю за плечи, потряс. — Артист! — сказал он. — Артист! Драматический.
— У тебя фрак дедушки твоей бабушки, — сказал Алексей. Но, кажется, он был доволен похвалой Николаши. Володя возвратил Николаше куртку. Он распалился и еще прочитал из «Моцарта и Сальери». Монолог Сальери. Первый. Немножко скорбный. Гм. Вроде самобичевания. Возбуждение его было искреннее, он дрожал с головы до ног. В голосе прорвалось отчаяние.
— Я знаю пьесу, но не обратил особенного внимания на переживания Сальери, — сказал Николаша. — Только Моцарт! Сальери же — черт с ним! Отравитель! Наш руководитель говорит: «Понять — значит, наполовину оправдать». Так неужели мы должны хотя бы наполовину оправдать Сальери? — сказал он, взывая не столько к Володе, сколько к Алексею с Геной.
— Теперь я понимаю, верю, — сказал Гена, — Сальери негодяй, но он хотя бы перед смертью д о л ж е н был признаться в своем преступлении. — Взглядом он спрашивал Володю, как если бы тот мог знать больше, чем он. — Ты кто, — вдруг спросил он в упор, — Моцарт или Сальери?
— Я не думал… Наверно, Сальери, — покаянно сказал Володя.
— Ну-ну-ну! — и Гена замахал рукой.
В самодовольствии, в опьянении успехом Володя некоторое время как бы не замечал жизни брата. Но тот и сам не задумывался о ней. Пока в студии интересно — он будет посещать. Тысячи людей хотят стать артистами. Пусть это и мечта. Странное дело: он не обнаруживал в себе честолюбия, не завидовал ни Геннадию, ни Володе или Николаше. Станет ли Николаша артистом? У него слишком трезвый, практический ум. А сам он? В жизни сто дорог. А если он сделается ловцом? Или штурманом, капитаном? Хе-хе! Надо жить просто… Что-нибудь да вырисуется из тумана. Мог замерзнуть, утонуть — не замерз, не утонул. Но удивительно: оказывается, и этого мало.
Иван Абрамыч привел рослого, сверхинтеллигентного человека лет тридцати пяти — пенсне, шевелюра каштановых волос — и объявил, что это жилец по временному ордеру из жилищно-земельного отдела, он займет залу и прилегающую к ней комнату.
— Зато не будете мерзнуть, — шепнул Иван Абрамыч матери. — Он по снабжению Астрахани лесом, дровами…
Видно, Иван Абрамыч и сам был не совсем бескорыстен, устраивая нового жильца к свояченице.
— А можно будет моему Вове заниматься на рояле? Днем, когда вы на службе? — сказала мать. — Он недавно начал…
— О, пожалуйста, — ответил новый жилец. — Сколько душе угодно. Я даже могу помочь ему. Я играю.
— Вы музыкант?
— Нет, я просто бывший князь Рында-Тимофеев, Константин Петрович. Потомок Рюриковичей. Разрешите представиться.
Недорезанный буржуй, подумал Вова.
Недорезанный буржуй поселился, и вскоре во двор въехала вереница телег, груженных дровами. В комнатах запылали печи, и тепла стало столько, что хоть без рубахи ходи. Часами Вова глядел на пламя, бушевавшее за заслонкой. Вот это князь так уж князь! Сейчас из дворца приехал! И шуба барская, княжеская, и шапка боярская!
— Ему псовой охоты не хватает! — сказал Алексей.
