История дождя полностью

Именно так и поступил Чарльз Диккенс в «Мартине Чезлвите» (Книга 180, Пингвин Классикс), где в Первой Главе он прослеживает родословную Чезлвитов до Адама и Евы. Родословная МакКарроллов уходит в прошлое гораздо дальше. Она тянется назад за пределы, как говорит Мартин Фини.

Суейны — это письменное, МакКарролл — устное. То, что наше — это история бракосочетания языка и бумаги, бракосочетание невероятного с невозможным. Дети этого брака поразительны.

Когда я говорю, что моего отца зовут Вергилий Суейн, то думаю, что он — повествование. Думаю, что выдумала его. Думаю, что, может быть, у меня никогда не было отца, и в том месте, где он должен быть, я поместила повествование. Я вижу ту фигуру на берегу реки и пытаюсь совместить ее с мальчиком, которого я придумала, но нахожу вместо этого хрящ правды, состоящей в том, что люди не безупречные однородные создания, у них есть необъяснимые части, и чем внимательнее вы на них смотрите, тем более таинственными они становятся.

Никто в нашем округе никогда не называл моего отца Вергилий. Все звали его Верг[433]. И однажды я написала Верг на странице моей тетрадки Эшлинг, про-тезаурус-ила и нашла Край, Границу, Поле страницы, прежде чем дошла до слова Грань, и затем я подумала об этом слове как о глаголе[434] и испытала дрожь, когда написала Приближаться.

Мой отец никогда не говорил нам, где побывал. Глубоко, глубоко, все еще глубоко и еще глубже должны мы пойти, если хотим узнать сердце человека, говорит старый Герман Мелвилл в книге моего отца «Пьер, или Двусмысленности» (Книга 1997, Э. П. Даттон, Нью-Йорк), та книга пахнет подвалом, и в ней на странице 167 есть чайное пятно в форме Гренландии.

Годы между отъездом моего отца из Эшкрофта и его прибытием на Порог Рыболова утеряны. Если вы — ребенок, выросший на Приключенческих Романах, если у вас Спенсер Трейси вместо дедушки Талти, если за дверью несется река, то у вас есть определенный авторитет из-за того, что вы можете объявить в Национальной школе Фахи, что прежде, чем поселиться здесь, ваш отец Уходил в Море. В округе, где река открывается в море, счастливые дети мечтают о том, чтобы отправиться в дальнее путешествие, печальные — мечтают, чтобы их вытянуло отсюда, но и так, и так море остается в центре волшебства. Уходил в Море — определенное положение в обществе. Но авторитет оказался недолгим, потому что я не могла выйти за пределы этой фразы, потому что была застигнута врасплох, когда меня спрашивали, и потому что маленький пучеглазый Шеймас Малви бегал за мной по двору, распевая «Где он был? Где он был?», подвывая при этом таким высоким голосом, какой все Малви получили от горения пластиковых бутылок, потому что стали бросать их в костер после того, как местный Совет начал взимать плату за переработку мусора.

— Он был в Африке? Он был в Австралии?

Круглая голова Шеймаса слегка покачивается из стороны в сторону, выпученные рыбьи глаза блестят, как облизанные лакричные леденцы, и он распевает насмешки и преподает мне универсальную правду, что человеческий ум не выносит неопределенности, даже такой крошечный ум, как у Шеймаса Малви.

Наш отец вышел в море с Ахавом и Измаилом[435]. Это факт. Но не нашел кита. И возвратился с прежними беспокойными исканиями в себе и вдобавок с ощущением, что все зыбко в мире сем.

— Куда ты плавал? — спросил Эней.

Папа лежит между нами в лодке-кровати Энея. Нам по восемь лет, и в школе мы начали изучать Географию. По ночам Эней брал Атлас в кровать, и прежде чем Мама велит Выключить Свет, я присоединялась к нему под синим пуховым одеялом с белыми плавающими облаками на нем, мы разглядывали карты и испытывали особое успокоение от того, что не имеет значения, насколько велико какое-либо место, пусть даже большое, как, скажем, вся Южная Америка, раз оно помещается на странице. Эней был мальчиком, который мечтал. И когда он рассматривал карты, можно было вроде как чувствовать, как его мозг жужжит, и что потом в своих снах он будет путешествовать в тех местах.

— Куда ты плавал?

Папа лежит между нами поверх плывущих облаков, его длинное тонкое тело — горный хребет, по которому я могу идти двумя пальцами. В тот апрельский день, когда Мама впервые увидела Папу на Пороге Рыболова, у него была всклокоченная красновато-каштановая борода Д. Г. Лоуренса[436], как на жутко помятой обложке «Избранных Стихотворений» (Книга 2994, Пингвин, Лондон), но мы родились много позже того дня, а потому теперь борода у Папы серебристая, и я могу идти своими пальцами прямо вдоль его плеч и по его воротнику прийти к его лицу, и у меня есть хороший способ проникнуть в мягкость его бороды, прежде чем он сделает вид, что кусает меня, и изобразит звук, с каким захлопываются челюсти акулы, а я завизжу и захочу спасти пальцы для другого раза.

— Куда ты плавал, когда был матросом?

— Ну, — говорит он, — я вам расскажу, но вы должны сохранить это в тайне.