История дождя полностью

На фотографии Спенсер Трейси все еще узнаваем как Спенсер Трейси, но его волосы теперь белые. Они выглядывают лохмами из-под плоской твидовой кепки. Вы видите, что волосы у него по-прежнему волнистые, только стали мягче. Больших диких потоков, как в юности, уже нет. Уже прошли годы буйного веселья, танцев, крика и рева, беготни друг за другом, веселья с девушками, внезапных бессловесных примирений, на которые он всегда шел, потому что, несмотря на его выносливость и лососевые черты характера, Спенсер был безнадежно сентиментален, как могут быть сентиментальны только мужчины. Рождение Мамы, годы, проведенные в этом доме, когда надо было давать пристанище двум благородным сердцам и умам, нападающим друг на друга и заставляющим лететь искры, из которых возникла любовь, — мне даже не хватает воображения, чтобы представить себе все это. Вы не можете представлять себе свою бабушку таким образом. Она слишком Бабушка, чтобы видеть в ней ее молодую версию. Я знаю только то, что еще до того, как Бриджит Талти стала Бабушкой, до того, как стала Хранительницей «Клэр Чэмпион» и Стражем Огня, до того, как принялась притворяться глухой, до того, как начала проводить дни и ночи, надев на голову кепку Спенсера Трейси, — до всего этого она была молодой замужней женщиной, весь день была занята тем, что пекла хлеб, стирала рубашки, добывала торф, заботилась о курах, утках и гусях и не возражала против этих занятий, пока могла иметь пачку из десяти сигарет Номер Один Карролл[428] и ходить на танцы по вечерам. Так гласит легенда. Бабушка посещала бары «У Комерфорда», «У Табриди», «У Даунса», «У Райана», «У Дэли» и «У МкНамара», а еще могла смотаться через поля на домашние танцы, захватив с собой своего большого застенчивого Спенсера Трейси, пересекая поля и целуясь при звездном свете, после чего разрумянившиеся Бабушка и Дедушка входили через черный ход в чью-нибудь кухню с полом из каменных плит, и начиналось веселье[429], — Сaledonian set[430], South Galway Set, Clare Set, Battering steps, пять Фигур, крики «House!», Цилиндры и Фраки, лица блестят, — танцы делают мир простым и счастливым.

На фотографии у Дедушки белая рубашка с закатанными рукавами, широкие брюки из грубой ткани, похожей на твид, через которую не проникнет и соломинка. С крыши свисают две лестницы, похожие на самодельные. Они зацеплены за конек, и потому похоже, что Дедушка поднимается в огромное синее-синее небо. Мартин Ливерпул окликнул его, поэтому он обернулся на полпути, взбираясь по лестнице, и теперь он в прекрасной позе и ракурсе, голубое небо позади него, а прямо перед ним тот же вид на несущуюся реку Шаннон, какой открывается у меня из окна в крыше. Дедушка еще не знает, что его сердечный приступ уже в пути. Еще не знает, что у него есть время только на то, чтобы покрыть крышу соломой, привезти домой торф и подковать двух лошадей.

Jaykers God[431], как говорит Томми, но он был прекрасным воплощением мужчины.

А, ну и что!

На этом история Томми заканчивается.

Но это не конец.

Следующая часть — волшебная сказка.

Апрельский день. Идет дождь. Быстро бежит река. Девушка, чей отец умер, живет вдвоем с матерью в покосившемся доме у реки. В душе той девушки что-то надломилось в день смерти отца, и если вы девушка, а вашим отцом был Спенсер Трейси, то вы не можете ни починить, ни исправить ту сломанную часть, чтобы она перестала болеть. Однако та девушка смогла найти в себе и терпение, и силу, и не ожесточилась, и имя ее было Мэри МакКарролл, и она была красива, не осознавая этого, и еще в детстве мать с отцом восхищались и гордились ею. Так вот, та девушка гуляет по берегу реки под апрельским дождем.

А на том месте, которое во владениях Шонесси называется Порог Рыболова, где земля вроде как немного приподнимается и нависает над рекой Шаннон, точно на том самом месте, о котором в книге «Лосось в Ирландии» Авраам Суейн говорит, что лососи туда проходят каждый день, и, хотя земля там коварна, он называет это место счастливым, — на том месте стоит незнакомец. У него такой вид, будто он долгое время отсутствовал и возвратился с тем, что в книге «Авессалом, Авессалом!» (Книга 1666, Пингвин Классикс, Лондон) Уильям Фолкнер[432] называет робким изумлением, будто в одиночку прошел через некое тяжелое испытание, вышел из него с другой стороны и сейчас стоит там. Лицо его покрыто загаром, светло-голубые глаза пытаются сквозь дымку разглядеть что-то вдали, губы сжаты. Ему двадцать девять лет, хоть он и выглядит старше, и вернулся он в Ирландию меньше двух недель тому назад, и его ноги все еще чувствуют движение океана, но, как ни странно, река теперь предоставляет ему речную передышку Он стоит там, и зовут его Вергилий Суейн.

Это мы, от Морской водоросли до Суейнов.

Я устроила длинный разбег. Вы просто обязаны так делать, иначе шест не перенесет вас через перекладину.