История дождя полностью

И это первое облегчение. Облегчение уже в том, что можно сказать незнакомец, потому что тогда он уже становится кем-то, а она уже как-то связана с ним.

Во всяком случае, так я вижу это. Так я вижу это, когда спрашиваю Маму: «Как ты встретилась с папой в первый раз?», и каждый раз она повествует о том, как Не Встретилась, как Прошла Мимо, и как — или это мне кажется? — Бог давал им шанс за шансом не встретиться, а уникальная природа их характеров будет означать, что их повествования будут идти параллельно и никогда не будут такими, как у Фланнери О’Коннор[453]. Никогда не сойдутся в одной точке.

— В самом деле? — откликается Бабушка.

В этой сцене ее руки в муке по самые локти. Немного похоже на то, как если бы Уолтер МакКен[454] встретился с Джоном Б. Кином[455], потому что она занимается выпечкой хлеба и буханки продает в магазине Нолана, чтобы было на что жить. Ее дни танцев закончены, и Спенсер Трейси остался у нее в голове только в черно-белых повторных показах, но она знает — этот день скоро наступит. Вы не можете не знать, если у вас такая красивая дочь.

— Незнакомец? — переспрашивает она. У Бабушки острый, как бритва, ум, и она весьма привлекательна. Она не поднимет глаз от теста, но конечно же позволит дочери рассказать о своих проблемах.

— Я не знаю, кто он, — говорит Мэри.

— Не знаешь?

— Нет.

Мэри бросает свое пальто на дверной крюк и садится, чтобы носком сапога упереться в пятку другого и снять его.

Бабушка показывает большие пальцы, перемазанные тестом. Она называет их «Всемогущие Пальцы». Их суставы стали лоснящимися шишками после долгих лет хлебопечения.

— Какой он?

— Не знаю. Я едва видела его.

— Едва видела?

Мэри идет к огню, небрежно гребет кочергой по колосниковой решетке и собирает тлеющие угольки в небольшую кучку.

— Высокий, я полагаю? — спрашивает Бабушка.

— Наверное. Не знаю. Я же сказала тебе, что едва видела его.

Бабушка месит это повествование еще немного.

— Что ж он там делал? Хотела бы я это знать. На земле Шонесси?

Мэри не отвечает. Она больше не собирается говорить о нем.

— Ничего, — произносит она через некоторое время.

— Ничего?

— Ничего. Просто смотрел на реку.

Той ночью он с нею в ее постели.

Не так, как вы подумали.

Она лежит в своей кровати, занавески задернуты, окно открыто, потому что апрельская ночь мягче паутины и потому что Мэри не хватает воздуха. Она лежит на боку лицом к окну, в комнате громко звучит та песня, какую поет река, когда дождь по-весеннему сильный и Шаннон течет быстро. Мэри не может спать. Незнакомец не дает ей. Что он делал там? Почему не обернулся? Она ощущает безнадежную грусть и не хочет его отпустить, но в то же время сердита на него — будто их отношения уже стали живым существом, и она уже может сердиться на того незнакомца. Мэри переворачивается на другой бок и кладет подушку себе на ухо. Бесполезно. Почему-то река начинает шуметь громче, когда вы закрываете уши подушкой. Шумит, как море в ракушке. Вы слышите его в своей крови. Я раньше пыталась избежать этого, надевая наушники — а потом сказала Маме, что больше не могу выносить шум реки, и в течение многих недель она перепробовала все, заклеивая скотчем форточку в окне на крыше, вешала колокольчики, сделанные из ракушек, увеличивала громкость папиного проигрывателя, но даже И. С. Бах должен время от времени делать паузу, и между Частями его музыкального произведения река пела. В конце концов я вставала, в одной ночной рубашке подходила к окну, открывала его и кричала на реку, но, во-первых, такое поведение портит вашу репутацию, и, во-вторых, река не перестает шуметь.

Мэри сердится на него. Потом сердится на себя за то, что вообще думает о нем. И потому в постели они соединяются. Это не идеальные отношения, но это начало. У меня такая же штука с Винсентом Каннингемом, поэтому я знаю. Мэри велит себе забыть о незнакомце, но если существует один верный способ не забыть о чем-то, так это сказать: «Забудь об этом».

Почему ее подушка такая комковатая?

Почему простыня так скручена вокруг ее ног?

Почему, почему, почему в апреле так мало воздуха?

Вдвоем они проводят адскую ночь.

Утром птицы поют так сверхбезумно громко, как всегда бывает весной в графстве Клэр, у них точно СДВГ[456], и они получили срочное сообщение, которое пытаются доставить, но поскольку Бог — автор комедий, то птицы могут сообщать нам новости только щебетанием. Мэри входит в кухню. Бабушка уже там. С тех пор, как ее муж умер, она не может лежать в постели и спит в кресле, а потому встает с петухами. Буханки хлеба уже вынуты из форм и лежат вверх тормашками, чтобы подсохла нижняя корочка, и теперь их опять переворачивают, чтобы успеть до того, как Марти Манговэн — который влюблен в Бабушку с тех дней, как она ходила на танцы, — приедет и заберет их.

— Доброе утро, — говорит Бабушка своей дочери.