История дождя полностью

Но Мэри идет прямо через черный ход и через гумно к выгулу для кур. Она поднимает и открывает ворота из проволочной сетки, и куры начинают возбужденно кудахтать. Те, что постарше, видят, что Мэри не принесла ведерка из-под маргарина с Мешанкой Для Несушек, и отходят, а те, что помоложе, в ужасе налетают на проволочную сетку и просовывают через нее головы, скребут землю, отталкиваясь, двигаясь в никуда, но пронзительно кудахтая, потому что понимают — происходит что-то необычное. И это правда, что-то случилось. Мэри пересекает Выгул, наклоняется, входит в Курятник и из деревянного ящика, на котором краской нанесено «Satsumas»[457], а внутри лежит слой утоптанного сена, берет шесть яиц.

Она возвращается в кухню и сразу начинает разбивать их прямо в миску.

Бабушка достаточно разбирается в человеческих сердцах, чтобы ничего не говорить.

Мэри взбивает. Взбивает великолепно. Солит и перчит. Потом взбивает еще немного.

Потом отставляет в сторону. Просто посреди взмаха прекращает взбивать и оставляет их, и опять выходит через черный ход, но на этот раз идет не на гумно, а по дорожке из темно-серого гравия, сквозь который растет влажная апрельская трава, и потому та дорожка буквально зазывает слизней в сад. Мэри выходит за ворота, идет, скрестив руки на груди, а ее зеленый кардиган накинут, но не застегнут. Она никогда не застегивает его. Есть что-то у нее такое, не выдерживающее заточения. Это от МакКарроллов. Она идет по дороге, и Марти Манговэн проезжает мимо нее в своем фургоне, чтобы забрать хлеб, и кивает ей, и она только чуть наклоняет голову в самом кратком приветствии. Мэри не причесала волосы, не сделала ничего из того, что могла бы сделать, готовясь пойти и встретить своего будущего мужа.

Поскольку прямо сейчас ей просто любопытно, она всего лишь хочет разобраться, больше ничего. И она идет по дороге, бегущей параллельно реке и повторяющей ее изгибы, пока не добирается до ворот Мерфи. Мгновение колеблется, всего один момент, всего один момент, в который могла бы сказать себе что, черт возьми, ты делаешь? и повернуть назад, всего один момент, который улетает с безумным щебетом птиц.

А потом влезает на ворота.

И видит его сразу же. Он там, на том же самом месте, в той же самой позе, смотрит на реку точно так же, как и вчера.

Просто от одного этого факта, просто от странности, неподвижности и основательности незнакомца, о ком думала всю ночь, у нее перехватывает дыхание. Она чувствует, что ее сердце прыгает прямо в горло. Она осознает, что земля топкая и мягкая, будто губка, а небо огромно. Опять он там, он стоит, глядя на запад. Он там. Похож на женщину Французского Лейтенанта в «Женщине французского лейтенанта»[458], только наоборот[459], и вместо моря — река, но ощущается та же самая неизбежность, тот же самый смысл событий, уже собирающихся взорваться.

Что он там делает?

Мэри не продумала свой следующий шаг. Она и вправду не ожидала, что он будет там, и пришла, немного надеясь, что его исчезновение освободит ее от размышлений о нем. Но теперь она должна выяснить, что же будет дальше. Она опять пересекает поле, выходит на грязную дорожку и крепче сжимает руки вокруг себя. Немного опустив голову, Мэри думает: «Неужели он пробыл здесь всю ночь?» В этом есть одновременно и безумие, и привлекательность. Сейчас у нее нет слов, чтобы объяснить его поведение. Это похоже на то, как было у Колетт Малвихилл в Килбахе, которая покинула церковь и увлеклась Леонардом Коэном[460], и когда Отец Типп спросил ее, почему, она просто ответила «Тайна, Отец», что стало для него ударом, потому что Церковь потратила пятьдесят лет, раскрывая эту тайну, чтобы теперь такие непойманные преступники, как, например, Киран Койн и Морис Кроссан, могли стать Евхаристическими Священниками, а Поставщики приезжали сюда из Порт-Лиише[461] в синем фургоне с надписью на боку «Братья Магуайр, Облачения для Духовенства и Припасы, Все Религии», под которой нацарапано пальцем «Помой Меня, Пожалуйста».

Тайна, Отец — было почти то же самое.