Но Олимпиада не забыла, что она была презрена и оттолкнута; она осталась в Эпире и склоняла своего брата поднять оружие против Филиппа и освободиться от его зависимости. [65] Вероятно, она не переставала предупреждать и раздражать и своего сына. Поводов к неудовольствию было достаточно; Аттал и его друзья везде занимали первое место. Но когда посланным карийского династа Пиксодара, добивавшимся союза с Филиппом и предлагавшим ему породниться домами, был в мужья дочери династа предложен Арридей, сын царя от фессалиянки, Александру оставалось только предположить, что подвергаются опасности его права на престол. Друзья его были того же мнения; они советовали ему решительно и с величайшей поспешностью противодействовать планам царя. Доверенный человек, актер Фессал, был послан сказать карийскому династу, что пусть он не отдает своей дочери слабоумному незаконному сыну, но что Александр, законный сын царя и будущий наследник престола, готов сделаться зятем такого могущественного князя. Филипп узнал об этом деле и до крайности рассердился; в присутствии молодого Филоты, одного из друзей Александра, он упрекнул его в нечестности его недоверия и его скрытности; он недостоин своего высокого рождения, своего счастия, своего призвания, если не стыдится жениться на дочери карийца, на рабыне варварского царя. Друзья, давшие этот совет Александру, Гарпал, сын Птолемея Лага Неарх, братья Эригий и Лаомедонт, были удалены от двора и из страны; от Коринфа была потребована выдача Фессала. [66]
Так наступил 336 год. Приготовления к войне с персами велись с величайшей энергией, были созваны контингенты союзных государств, в Азию было послано значительное передовое войско под командой Пармениона и Аттала, чтобы занять позиции по ту сторону Геллеспонта, освободить эллинские города [67] и открыть дорогу большому союзному войску. Весьма странно, что царь разделял таким образом свои силы, тем более странно, что он отправил часть их, которая во всяком случае не могла быть достаточной, прежде, чем вполне обеспечил себя в делах внутренней политики. От него не могли скрыться движения в Эпире; они грозили, по-видимому, войной в будущем, которая не только обещала еще более затянуть поход в Персию, но, если бы она окончилась удачно, не принесла бы значительных выгод, а в противном случаев разрушила бы одним ударом дело, стоившее стольких усилий и потребовавшее от царя двадцати лет труда. Война должна была быть избегнута; отношения Молосса к Македонии не могли оставаться такими непрочными; он был закуплен предложением, которое было для него почетным и в то же время гарантировало ему его власть. Филипп обручил с ним свою дочь от Олимпиады Клеопатру; свадьба должна была совершиться еще осенью того же года; эту свадьбу царь решил отпраздновать с величайшей пышностью и сделать ее в то же время праздником объединения всех эллинов и общим освящением персидской войны; ведь на его вопрос, победит ли он персидского царя, дельфийский бог отвечал ему: "Видишь, бык увенчан; конец близок; жертвоприноситель готов".
В числе находившихся при дворе знатных юношей был некто Павсаний, отличавшийся своей красотой и пользовавшийся большой любовью царя. Жестоко оскорбленный Атталом на одном пиру, он обратился в величайшем негодовании к царю, который, хотя и отнесся с порицанием к поступку Аттала, но ограничился тем, что постарался смягчить оскорбленного юношу подарками и принял его в число своих телохранителей. После этого царь женился на племяннице Аттала, а Аттал на дочери Пармениона; Павсаний терял всякую надежду отомстить за себя; тем глубже засела в нем досада, жажда мести и ненависть к тому, который лишил его этой надежды. В своей ненависти он был не один; линкестийские братья не забыли, чем были их отец и брат; они вступили в тайные сношения с персидским царем и были тем опаснее, чем менее они этим казались. [68] Незаметно недовольных собиралось все более и более; софист Гермократ разжигал пламя ядом своих искусных речей, он вошел в доверие к Павсанию. "Как можно достигнуть величайшей славы"? спросил юноша. "Убей того, кто совершил величайшее", был ответ софиста. [69]
