Таково было положение дел в Азии; в самой Македонии Олимпиада воспользовалась отсутствием своего сына, чтобы со сладострастием упиться местью до последней капли. Если убиение царя и не было ее делом, то, бесспорно, оно было ее желанием; но те, благодаря которым ей и ее сыну пришлось вынести столько унижений, были еще живы; молодая вдова Клеопатра и ее младенец тоже должны были умереть. Олимпиада приказала умертвить дитя на груди матери и принудила мать задушить себя своим собственным поясом. [29] Рассказывают, что Александр рассердился за это на свою мать; более чем сердиться сын не мог. Но противники все еще не падали духом; открывались все новые и новые заговоры; в одном из планов на убиение Александра, как открылось, принимал участие Аминта, сын царя Пердикки, которому Филипп отдал руку своей дочери Кинаны; он был казнен. [30]
Между тем посланный вперед корпус распространился вдоль берега к югу и к востоку; левый фланг его опирался на вольный город Кизик на Пропонтиде, а на правом Парменион занял Гриней, лежавший к югу от Каика. В Эфесе, весьма важном опорном пункте для дальнейшего наступления Пармениона, уже поднялся демос и изгнал державшую руку персов олигархию. [31] Не подлежит сомнению, что демос, теснимый или тиранами, как в городах острова Лесбос, или олигархами, как на Хиосе и Косе, и держимый ими в повиновении персам, повсюду с возрастающим возбуждением смотрел на успехи македонского оружия. Если посылка вперед этого корпуса и была ошибкой и помехой для первых действий Александра, то теперь этот корпус и созданное им возбуждение умов могли служить прикрытием в тылу, по крайней мере, при фракийском походе; занятые им позиции и крейсировавший в Геллеспонте македонский флот делали невозможной всякую попытку персов переправиться во Фракию.
А между тем ощущалась настоятельная необходимость дать почувствовать фракийцам, гетам, трибаллам и иллирийцам превосходство македонского оружия, чтобы установить с ними сносные отношения, прежде чем приступить к великому походу в Азию. Эти народы, окружавшие Македонию с трех сторон, были во время Филиппа сделаны отчасти подданными, отчасти обязанными данью союзниками македонского царства, или же, как иллирийские племена, путем неоднократно наносимых им поражений, были остановлены в своих разбойнических набегах. [32] Теперь, по смерти Филиппа, эти варвары думали, что наступило время освободиться от тягостной зависимости и по-прежнему вольно кочевать и разбойничать со своими главарями, как это делали их отцы.
Таким образом теперь поднялись иллирийцы с князем их Клитом [33] во главе, отец которого Бардилей, бывший сначала угольщиком, а потом царем, соединил отдельные волости для общих разбойничьих набегов и в тяжелое время Аминты и алорита Птолемея занял даже пограничные области Македонии, пока наконец Филипп после тяжелой борьбы не отбросил его за Лихнитское озеро. Теперь Клит замыслил захватить в свои руки хоть проходы к югу от него. Жившие рядом и позади них вплоть до берега моря у Аполлонии и Диррахия тавлантины со своим князем Главкием во главе вооружались, чтобы воевать заодно с ними. Автариаты, два поколения тому назад поселившиеся в долинах Бронга и Ангра, сербской и болгарской Моравы, охваченные общим движением своих иллирийских сородичей и жаждою добычи, [34] точно так же готовились вторгнуться в пределы Македонии.
Еще более опасным казалось многочисленное, враждебное македонянам фракийское племя трибаллов, [35] жившее теперь к северу от горы Гема и вниз по Дунаю. Один раз уже, около 370 года, когда автариаты вытеснили их из их области на Мораве, они проложили себе путь через горы до Абдеры и затем обремененные добычей возвратились к Дунаю, где они прогнали гетов с места их жительства. Изгнанные геты удалились на обширные равнины по левому берегу Дуная, которые, равно как и болотистые леса устьев Дуная и степь Добруджи, принадлежали скифам, которыми правил тогда престарелый царь Атей; они привели его в такое стесненное положение, [36] что престарелый царь обратился, наконец, через посредство своих греческих друзей в Аполлонию с просьбой о помощи к Филиппу; но, прежде чем явилась эта помощь, он заключил с гетами мир и обратил свое оружие против того, кого сам призвал на помощь; он заплатил за это вероломство тяжелым поражением (339 г.). Но на возвращавшегося с богатой добычей домой Филиппа (он избрал себе путь через землю трибаллов) напали те, которых он уже устрашил, как он думал, отняли у него часть добычи, а полученная им при этом рана вынудила его возвратиться домой, без отместки; следующей осенью амфиктионийская война призвала его в Элладу, затем он был принужден заняться борьбой с Фивами, устройством Коринфского союза и, наконец, войной с иллирийцем Плеврием; смерть застигла его прежде, чем он мог обратиться против трибаллов. Неужели же вступление на престол юного царя и слишком хорошо известные раздоры при дворе в Пелле не были также соблазнительны для трибаллов, как и для иллирийцев?
