Таково было войско Александра. [55] Его отец организовал его, закалил суровой дисциплиной и многочисленными походами и, крепко соединив фессалийскую конницу с македонской, создал еще невиданную в греческом мире кавалерию. Но до полного применения к делу своего военного превосходства, до свободного и полного владения своей собственной силой, можно даже сказать, до понимания ее - Филипп не поднялся; при Херонее, где он командовал македонскими всадниками правого крыла, он не пробил наступавшей линии неприятеля и приказал даже фаланге отступить, хотя и сохраняя полный порядок; атака Александра с фессалийской конницей левого крыла на быстро наступавшую линию неприятеля решила успех дня. Уже тогда, а еще более в сражениях 335 года, Александр показал, что он умеет смелее, неожиданнее и всегда с решающим успехом применять к делу непреодолимую наступательную силу этого войска, а равным образом и то, что он в одно и то же время является полководцем и первым солдатом своего войска и его передовым бойцом в полном смысле слова. Характер его личного участия и то, что он всегда шел на неприятеля во главе решающей атаки воспламеняло более, чем что бы то ни было другое, соревнование его офицеров и войск. По численности его войско было невелико, но оно вступило в Азию, имея такую стройную организацию, такое тактическое совершенство отдельных родов оружия, такого предводителя, и такую уверенность в своем моральном превосходстве, что не сомневалось и в победе.
Персидское царство не имело задатков к тому, чтобы оказать успешное сопротивление; в его обширности, в отношении к покоренным народам, в исполненной недостатками организации управления и войска лежала уже необходимость его падения.
Если мы бросим взгляд на состояние персидского царства в то время, когда вступил на престол Дарий III, [56] то мы без труда увидим, что оно было близко к окончательному распадению и гибели. Причина лежала не в упадке нравов двора, господствующего племени и подвластных народов; постоянный спутник деспотизма, этот упадок нравов никогда не подрывал силы деспотизма, которые, как это в течение достаточно долгого времени доказало царство османов, может оказывать постоянно новые и новые успехи со всех сторон на поприще дипломатии и на поле битвы, несмотря на отвратительную жизнь двора и гарема, на постоянное коварство и низость вельмож, на насильственные перемены властителей и зверскую жестокость против бывшей еще вчера всесильною партии. Несчастием Персии был ряд слабых правителей, которые не могли держать в руках бразды правления настолько твердо, насколько это было необходимо для дальнейшего существования государства; последствием этого явилось то, что среди народов исчез страх, среди сатрапов исчезло повиновение, а в царстве - единственное поддерживавшее его объединяющее начало; среди народов, которые еще повсюду сохранили свою древнюю религию, свои законы и нравы и отчасти своих туземных князей, усилилось стремление к самостоятельности, в сатрапах, этих слишком могущественных наместниках обширных и далеких земель, жажда независимости, а в правящем народе, который, привыкнув к находившейся в его руках власти, забыл условия, при каких родилась эта власть и данные для сохранения ее долгое время: равнодушие к персидскому царю и к роду Ахеменидов. В течение следовавших за походом Ксеркса в Европу ста лет почти полного бездействия в греческих землях развилось своеобразное военное искусство, вступать в борьбу с которым Азия и избегала и разучилась; поход десяти тысяч показал, что греческое военное искусство сильнее, чем несметные полчища Персии; на это искусство полагались сатрапы, когда они возмущались, на него полагался царь Ох, когда он выступал, чтобы подавить восстание в Египте; так что государство, основанное победами персидского оружия, было принуждено поддерживать себя греческими наемниками.
Ох еще раз восстановил внешнее единство своего царства и с помощью требуемой деспотизмом кровавой строгости сумел придать авторитет своей власти; но было уже слишком поздно: он сам впал в бездействие и слабость, сатрапы сохранили свое слишком могущественное положение, а народы, особенно принадлежавшие к западным сатрапиям, не забыли под возобновившимся гнетом, что они были уже близки к тому, чтобы стряхнуть его. После ужасных новых смут престол, наконец, достался Дарию; если бы он был не добродетелен, а энергичен, не великодушен, а безжалостен, не кроток, а деспотичен, он мог бы спасти свое царство; персы его обожали, его сатрапы были ему преданы, но это не было спасением; он был любим, не возбуждал страха, и скоро должно было выясниться, для скольких вельмож его государства их личная выгода была дороже воли и милости властелина, в котором они могли изумляться всему, кроме величия монарха.
