Среди выдвинутых антиномий самыми важными для мыслителя являются третья и четвертая. На закате своих дней, вспоминая историю возникновения «Критики чистого разума», Кант пояснял, что именно антиномии, и в частности проблема свободы, пробудили его от догматического сна и подвигли на критику разума, дабы устранить «скандал мнимого противоречия разума с самим собой»[202]. Во все положениях «Критики…» просвечивает более важная для Канта проблема – как возможна свобода человека. Свобода есть, но где она? В мире явлений мы ее не обнаруживаем, там господствует жесткая детерминация, человек свободен только в мире вещей самих по себе. Человек живет в двух мирах. С одной стороны, он феномен, с другой – он ноумен, существо сверхчувственное, подчиненное идеалу. У человека два характера: эмпирический, привитый окружением, и ноуменальный, интеллигибельный, как бы присущий ему изнутри. В поведении человека реализуется связь между двумя характерами. На этом основана вменяемость человека, его ответственность. Человек, по Канту, свободен, так как он является жителем умопостигаемого мира, в котором нет жесткого сцепления причин и следствий, там возможна причинность особого рода – «через свободу», которая только и делает человека моральным существом.
Что касается Бога, то и его можно обнаружить только в ноуменальном мире. Но о последнем мы ничего не можем знать. Канту не нужен Бог, чтобы объяснять явления природы, но когда заходит речь о поведении человека, тут, по его мнению, идея высшего существа может быть весьма полезной. Если знание о Боге невозможно, в него остается только верить. Но что такое вера? Вера определяется как низшая ступень достоверности по сравнению со знанием (хотя она и выше простого мнения). Суждения веры обоснованы только субъективной стороной, а знания нуждаются еще и в объективном обосновании. Каково же их соотношение? «Я должен был поднять знание, чтобы освободить место вере», – заявил мыслитель в предисловии ко второму изданию «Критики чистого разума». Кант употребил глагол aufheben, который буквально означает «поднять», но в первую очередь – «устранить», «арестовать», «ограничить». Отсюда родилась традиция обвинения Канта чуть ли не в фидеизме и обскурантизме. Однако Кант не «арестовывает» знание, он устраняет последнее из областей, ему не принадлежащих. Он высоко поднимает знание, ограждает от веры и тем самым сохраняет его в чистоте и силе. Суть идеи Канта такова: знание выше веры, но это не относится к моральной вере (это высший вид веры, предполагающий не рассуждения о Боге, а способность человека быть добрым существом), которую нельзя сопоставлять со знанием и которая реализуется в поведении. Завершая «Критику чистого разума», Кант возвращается к проблеме метафизики. Для мыслителя метафизика – мировая мудрость, «завершение всей культуры мирового разума»[203]; те, кто разочаровался в ней, рано или поздно вернутся к метафизике как к возлюбленной, с которой они повздорили.
Однако вся беда в том, что в метафизике «можно нести всякий вздор, не опасаясь быть уличенным во лжи»[204], здесь нет тех средств проверки, которыми располагает естествознание. Поэтому до сих пор метафизика не была наукой. Но у нее есть все возможности стать таковой. По сравнению с другими науками у нее есть одно неоспоримое преимущество: она может быть завершена и приведена в неизменное состояние, в ней невозможны новые открытия, неизбежные в других науках, ведь источник познания здесь не предметы внешнего мира, а сам разум, и после того, как разум полностью изложит основные законы своих способностей, не останется ничего, что он еще мог бы здесь узнать.
Кант предрекает новое рождение метафизики «по совершенно неизвестному до сих пор плану»[205]. По замыслу Канта, вся система метафизики должна состоять из четырех частей – онтологии (учения об общих принципах бытия), физиологии (учения о природе, распадающегося на физику и психологию), космологии (науки о мире в целом), теологии (учения о Боге).
Тем не менее приходится констатировать, что на вопрос, заданный в начале «Критики…» – как возможна метафизика в качестве науки? – Кант не ответил. Дальше декларирования необходимости новой научной философии он не пошел. Может быть, в этом заключается глубокий смысл: создание научной философии (метафизики) означало бы ее «смертный час», так как философское знание – это особый вид человеческого знания, не поддающийся «онаучиванию».
