Кантовское наследие вызывало сильное желание лучше отразить подлинные завоевания его мысли и преодолеть свойственные ему (с точки зрения его последователей и учеников) заблуждения. Первым, кто предпринял такую попытку, был Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814) – мыслитель, который любил повторять: каков человек, такова и его философия. Сам он был личностью решительной, бескомпромиссной, одержимой, служил истине бескорыстно и самоотверженно.
«Я – жрец истины, я поступил к ней на службу и обязан сделать все для нее – дерзать и страдать[213]. «Жрец» истины, он изрекал ее для всех, чувствуя призвание нравственно исправлять людей силой своего слова. «С Фихте опасно ссориться, – свидетельствует современник, – это неукротимый зверь, не выносящий никакого сопротивления и считающий всякого врага своего безумия врагом своей личности. Я убежден, что он был бы способен разыграть из себя Магомета, если бы еще были Магометовы времена, и вводить свое наукоучение мечом и смирительным домом, если бы его кафедра была бы королевским троном»[214].
Иоганн Готлиб Фихте
Фихте учился в Йене и Лейпциге, затем сам стал профессором Йенского университета.
В 1810 г. он был избран ректором Берлинского университета, став первым выборным ректором.
Основные работы Фихте: «Наукоучение» (1794), «О назначении ученого» (1794), «Назначение человека» (1800), «О сущности ученого» (1806), «Основные черты современной эпохи» (1806), «Речи к немецкой нации» (1807).
Фихте видел свое жизненное призвание в том, чтобы раскрыть истинный смысл кантовской философии, который, по его убеждению, остался не вполне понятным и самому Канту. Фихте утверждал, что он намерен «посвятить свою жизнь совершенно независимому от Канта изложению его великого открытия»[215]. Но что понимал Фихте под независимым от Канта изложением его учения? Характеризуя свою философскую систему, он заявляет: «Я всегда говорил… что моя система – не что иное, как система Канта, т. е. она содержит тот же взгляд на предмет, но в своем способе изложения совершенно не зависит от изложения Канта»[216]. Формально, по мнению мыслителя, речь идет лишь о новом способе изложения системы учителя. Но как свидетельствуют первые печатные работы Фихте, мыслитель производит пересмотр ряда основоположений философии Канта. Так, Фихте отвергает понятие «вещь сама по себе», значение которого в системе кенигсбергского философа трудно переоценить. «Вещь» отвергается с обезоруживающей простотой. Ведь она входит в кантовские построения в качестве мыслимой сущности, следовательно, можно сказать, что это мы мыслим «вещь», действующую на нас: она – «чистый вымысел и не обладает никакой реальностью»[217] Отрицанием вещей самих по себе, которые воздействуют на нашу чувствительность, доставляя рассудку материал для познания, Фихте отвергает и кантовское учение о чувственных восприятиях, которые он трактует как имеющие внутренний (априорный), а не внешний (апостериорный) источник.
Главным положением философии Фихте является понятие абсолютного «Я». Такого понятия нет в кантовской философии. Фихте, по-видимому, полагал, что это понятие совпадает с тем, что Кант называл трансцендентальной апперцепцией, единством, тождеством сознания человеческого индивидуума. Но абсолютное «Я» в системе Фихте – не человеческое сознание; оно нечто, сверхчеловеческое, к которому должно быть устремлено индивидуальное эмпирическое сознание. Понятие абсолютного «Я» образуется, согласно Фихте, благодаря присущей человеку интеллектуальной интуиции, интеллектуальному созерцанию, свободному от всяких элементов чувственности. Но Кант, как известно, самым решительным образом отрицал возможность интеллектуальной интуиции, т. е. способности рассудка (или разума) постигать что-либо непосредственно, не основываясь на чувственных данных. Именно в этом пункте Кант принципиально расходился с рационалистами XVII–XVIII вв. Позже Фихте преодолеет понимание абсолютного «Я» как продукта интеллектуальной интуиции. Он начнет связывать это понятие с самоутверждением, самополаганием «Я», т. е. выдвигать на первый план мысль об изначальной, субстанциональной свободной деятельности как сущности духа. Соответственно этому, интеллектуальная интуиция будет характеризоваться не только как априорное созерцание, но прежде всего как действование, т. е. не акт чистого разума, но акт воли, которая, впрочем, как разумная воля и есть, согласно Фихте, практический разум, предшествующий познанию, т. е. теоретическому разуму, и определяющий последний.
