В 1866 г., например, маркиз де Бовуар посетил остров Ява. Его отчет об этом представляет больший интерес, чем рассказы его предшественников, побывавших там за сто лет до него. И дело не только в том, что маркиз располагал лучшими возможностями и отличался коммуникабельностью, но и в том, что, будучи аристократом до мозга костей, принадлежавшим к породе, которая уже тогда начала вымирать, он обладал складом характера писателя, забирающегося в поисках новых тем и впечатлений в самые отдаленные уголки планеты. Особенно много таких людей появилось после окончания последней мировой войны.
В гареме
В странствиях по свету компанию маркизу составляли два молодых отпрыска королевской орлеанской династии, с семьей которых он находился в близких отношениях. Султан Явы, должно быть, слышал, что Франция являлась одним из лидеров индустриального мира, хотя в действительности к тому времени она уже начала утрачивать ведущие позиции в Европе. Поскольку высокие французские гости выразили настойчивое и, с точки зрения азиата, едва ли не бесцеремонное, если не сказать больше, желание осмотреть гарем, индонезийский суверен оказал им такую любезность, лично выступив в роли гида.
Де Бовуар пишет: «Нашим взорам представилось изобилие позолоченных предметов, ковров, арабесок и кроватей с причудливыми цветастыми украшениями. Мы увидели крутые винтовые лестницы из сандалового дерева, с обеих сторон которых на значительной высоте были установлены некие, похожие на алтарь, сооружения, размером с небольшую голубятню. Вокруг них висели чаши, в которых горели благовония, издававшие приторно-сладкий запах. Клубы дыма, наполовину скрывавшие эти сосуды, отрывались от них и, плывя в воздухе, постепенно таяли. Казалось, что в этих огромных покоях, которые в длину достигали почти пятисот футов, находятся горы и долины. Там было множество ажурных ширм, создававших настоящий лабиринт, в котором словно тени исчезли испуганные нашим появлением женщины. Однако султан прикрикнул на них. И вскоре нас окружила женская компания, очарование которой зависело скорее от ее юности, чем от цвета кожи тех, кто ее составлял. Там было сорок женщин, и все они заискивающе улыбались своему повелителю и принимали томные позы. Казалось, что перед нами стоят блестящие восковые куколки. Их обнаженные груди, отличавшиеся безупречностью форм, были украшены лишь ожерельями и драгоценностями, а бедра обтягивали саронги розового цвета. Мне все это показалось сказочным сном, навеянным сюжетами из «Тысячи и одной ночи». Султан представил нас своей матери и четырем другим достопочтенным пожилым леди, которые также принадлежали к числу жен его почившего отца. Затем наст у пил черед его дочерей, все одеяние которых в большинстве случаев сводилось к нескольким алмазам. Таковых насчитывалось сорок восемь. Султан женился в двенадцать лет, и за каждый год у него в среднем родилось по три дочери, не считая двух сыновей».
Можно предположить, что черты этого непременного атрибута султанской власти почти не претерпели изменений с тех пор, как на Яве более чем за тысячу лет до описанного выше посещения гарема появились первые султаны. Вполне естественно, объектами подобных посещений становились лишь более грандиозные гаремы, что являлось результатом происков западных противников многоженства, преимущественно итальянцев или англичан, имевших место с начала XIX в. и до наших дней. Однако задолго до этого времени полигамия, распространенная среди более удачливых жителей, населяющих большую часть цивилизованной поверхности планеты, возбуждала, как уже упоминалось выше, сильное любопытство и иногда даже еще более сильную зависть неугомонных приверженцев моногамии из Европы, которые в то время являлись самыми мобильными из всех человеческих существ.
Хотя до нас дошли документы крестоносной братии, от которых веет ледяным безразличием и презрением, весьма вероятно, что в устном варианте они имели совершенно иное звучание. Разграбление восточного города, когда в гаремы, как в европейские женские монастыри в подобных случаях, врывалась солдатня, вне всякого сомнения, описывалось в выражениях, рассчитанных на то, чтобы у тех, кто уклонился от участия в походе и остался во время непрерывных войн на Западе, потекли слюнки. Ибо жены и дочери сарацин[40] – вернувшийся воин наверняка не упускал возможности подчеркнуть это обстоятельство– ни в малейшей степени не были похожи на робких, дурно пахнущих, тощих и неопытных обитательниц монастырей, у которых в жилах текла рыбья кровь.
По их описаниям, это были женщины сильные духом, жившие в роскоши, искушенные в любви и, конечно же, потрясающей красоты.
В одном из своих рассказов Жюль Леметр[41] потчует читателей изысканным описанием сцены, во время которой крестоносец впервые в своей жизни входит в гарем.
Отрывок из этого рассказа передает суть широко распространенных представлений о жизни восточных красавиц.
