Халиф Мансур, отстраивавший в VIII в. Багдад, страдал от постоянных болей в желудке и в надежде избавиться от них однажды призвал к себе врача-перса, который исповедовал христианство и поэтому являлся сторонником моногамных отношений. Христианин добился успеха там, где потерпели неудачу правоверные мусульманские лекари. Мансур послал ему в знак благодарности три тысячи дукатов и трех прекрасных девственниц, о цвете кожи которых не упоминается. Однако непреклонный новообращенец не польстился на такой, казалось бы, непреодолимый соблазн и вернул девушек нетронутыми, деньги же оставил себе. Вместе с девственницами он отправил письмо халифу, в котором объяснял, что христианская религия запрещает ему приближаться к какой-либо женщине, кроме своей собственной жены, с целью совокупления. Несмотря на то что последняя к тому времени давно уже миновала тот возраст, когда могла еще вызывать какое-то половое влечение, – ей уже исполнилось далеко за шестьдесят, как и самому врачу, – он оставался верен христианским заповедям, находясь в ситуации, которая, с точки зрения мусульманина, была прискорбна во всех отношениях.
Портрет Мэри Стюарт Уортли Монтегю в турецком костюме
Нет никаких оснований подозревать этого врача в лицемерии. И его искреннее чистосердечие и самодисциплина сослужили ему добрую службу в конце концов. Ибо Мансур, абсолютно сбитый с толку и покоренный этим доказательством богоподобного аскетизма, с тех пор стал регулярно вызывать лекаря в гарем, где тому приходилось лечить многочисленных и постоянно хворавших жен и других родственниц халифа, не говоря уже об огромном, отличавшемся постоянной текучестью штате наложниц. Было бы интересно знать, осталась ли добродетель старого врача такой же незапятнанной в этих беспрецедентных обстоятельствах, которые, должно быть, еще долгое время служили темой различных пересудов в Багдаде. Однако эта история, подобно многим историческим анекдотам, обрывается именно тогда, когда повествование достигает самого интригующего момента.
Конечно, еще с апостольских времен в христианских странах имели хождение бесчисленные слухи и сплетни о гаремах, большая часть которых была чрезвычайно далека от истины. По прошествии времени, равного жизни нескольких поколений, моногамные европейцы и не только стали проявлять очень назойливое любопытство к этой теме. Возможно, их к этому побуждали воспоминания, сохранившиеся от предков на генном уровне, или даже недовольство брачной системой, которая все еще была сравнительно нова. Крестоносцы могли бы самым подробным образом описать гаремы, тем более что многие из них обосновались в различных частях Малой Азии и переняли существовавшие там обычаи и институты без каких-либо изъятий. Однако они не сделали этого. Помешала эпоха, которая хотя и не отличалась полным невежеством, зато стремилась ввести свою литературу в русло назидательности. Как бы то ни было, но церковные цензоры позаботились, чтобы документы, в которых восхвалялась полигамия, не имели шансов попасть в Европу.
Путешественники, отправлявшиеся на Восток частным порядком, как Марко Поло, а не выполнявшие какие-то официальные поручения, волей-неволей удовлетворялись описаниями внешнего великолепия и всяких странностей по эту сторону пурдаха, который являлся самым близким аналогом «железного занавеса», существовавшим когда-либо до наших дней. В «запретные города» – Пекин, Лхасу и многие другие в Северной Африке и Азии – любопытному европейцу всегда удавалось проникнуть куда легче, чем в женскую половину самой бедной и жалкой лачуги где-нибудь на окраинах крупных международных сеттльментов, таких как Танжер, Александрия или Бомбей.
Нашими первыми источниками сведений о гаремах за пределами Турции, достоверность которых не подлежит сомнению, оказались английские гувернантки – племя более неукротимое и упорное, чем любой исследователь Африки или тропиков, – и французские аристократы XVIII в. О последних можно сказать, что они составляли, возможно, самую любознательную в интеллектуальном отношении касту, которую когда-либо видел мир. Незваные гости обоих полов и обеих категорий допускались в гаремы лишь благодаря престижу, которым пользовались в то время их государства среди восточных властителей, презиравших их до тех пор, пока прогресс в сфере коммуникаций не открыл глаза обеим сторонам. То, что европейцы видели и слышали в этих случаях, а также то, что было доступно их обонянию и осязанию, может восприниматься как очень близкая к действительности картина жизни женщин в доме состоятельного мужчины. Особенно это верно, если речь идет о воспоминаниях гувернанток, зачастую живших очень подолгу на женской половине. Следует иметь в виду, что эта картина могла наблюдаться везде с тех пор, как цивилизация достигла той ступени в своем развитии, на которой начали появляться состоятельные мужчины. Исключение составляли христианские страны.
