В кресле, стоявшем во дворе, я увидел женщину, закутанную в просторный и длинный халат. Ее лицо скрывала накидка. Я приблизился к ней, следуя за своим черным провожатым. Как только последний передал ей устное послание султана, она благожелательно приняла меня и пригласила сесть. Так как другого кресла или стула поблизости не оказалось, мне пришлось сесть прямо на плитки, которыми был вымощен двор. Я мог видеть сквозь полупрозрачную ткань накидки, как она покраснела от удовольствия, когда я объяснил цель своего прихода. Она отвечала на мои профессиональные вопросы спокойно, без смущения. Я заметил ее изящную, ослепительно-белую руку, а также то, что у нее были правильные черты лица, выражавшие ум и энергию, и очень стройная фигура. Этой женщине, родом из Грузии, на вид было около тридцати пяти лет. Она распрощалась со мной любезно и попросила меня приготовить необходимые лекарства моими собственными руками.
Затем она достала из кармана своего халата кошелек, туго набитый золотыми монетами, и отдала мне через евнуха.
Я поспешил назад к султану с докладом о состоянии здоровья валиде-султан. Он порекомендовал мне отнестись к его матери со всем вниманием и заботой, на какие я только был способен, тихо сказав: «Она не дерево, которое каждый год цветет и дает плоды. Однако я не хочу, чтобы ее постигла преждевременная смерть из-за неправильного лечения!» Он также поинтересовался, не собираюсь ли я дать его матери то же лекарство, которое я прописал ранее ему от совершенно иной болезни и которое оказало на него чрезвычайно благотворное воздействие. Султан добавил еще, что у европейцев всегда бытовало неправильное представление о семейном образе жизни на Востоке. Жители Востока, сказал он, такие же люди, как и все прочие. «Вы слышали когда-нибудь хоть одно неприятное слово от меня или моих родственников? И не услышите! У нас с вами была возможность хорошо узнать друг друга. Мы друзья!»
Молодой правитель огромной Османской империи, которому в то время исполнилось всего лишь двадцать два года, в данном случае вел себя как истинный джентльмен, а его еще совсем не старая мать, которая родила его, когда ей должно было исполниться только двенадцать лет, как настоящая леди.
Взгляды на турецкие гаремы, широко распространенные в Европе XIX в., в целом отличались далеко не комплиментарным характером. В Англии они основывались на сведениях, полученных от миссионеров и советников, и, разумеется, страдали тенденциозностью, что позволяло рисовать общую картину только черной краской. Набожная аудитория в ужасе ахала и, воспылав сочувствием к бедным созданиям, томящимся в неволе, принималась развязывать кошельки, щедро отсыпая пожертвования. Предрассудки и предубеждения, которые испытывал рядовой миссионер, усугублялись еще и тем обстоятельством, что Турция всегда представляла собой неблагодарное поле деятельности для пропаганды христианских идей. «Несчастные рабы», как правило, не проявляли почти никакого интереса к радужным перспективам обращения в западную религию.
Среди тем, которые миссионеры любили педалировать на этих собраниях, был неоспоримый факт принадлежности большей части обитательниц гаремов высших сановников к белой расе. При этом миссионеры не забывали упомянуть, что эти наложницы являлись невольницами. В то время общество и так чрезвычайно возбуждалось агитацией, призывавшей покончить с позорной торговлей африканскими рабами. Однако никто, заявляли обличители ислама, ни слова не говорил о бедных черкешенках, грузинках и даже подданных европейских стран, находившихся не так уж далеко от Англии и Франции, согласно утверждениям доброхотов-миссионеров, похищенных, подобно другим «белым невольницам», на потеху богатым туркам. Однако, как мы уже имели случай убедиться, факты свидетельствовали об обратном. В подавляющем большинстве случаев белые девушки попадали в гаремы без всякого принуждения, мечтая улучшить свое материальное положение. В поселениях Кавказа, Греции и других регионов, расположенных поблизости от Леванта[50], из поколения в поколение передавались предания о том, какую легкую и сытую жизнь ведут девушки, которым посчастливилось стать невольницей турка – серьезного, угрюмого мужчины, – которого они почти не видят, но который заботится о том, чтобы они жили в роскоши и имели своих собственных служанок-невольниц.
