«В этой стране женщины, состоящие в браке и не имеющие детей, пользуются гораздо большим презрением, чем у нас те, кто забеременеет до вступления в брак. У них существует понятие, согласно которому считается, что женщина перестает рожать в том случае, если она слишком стара для этого занятия, пусть даже ее лицо говорит об обратном, и это мнение заставляет здешних женщин изо всех сил стремиться производить доказательства своей молодости. При этом они не удовлетворяются естественными средствами, но прибегают к помощи различного рода знахарей, лишь бы избежать скандала, который возникает после того, как становится ясно, что та или иная женщина уже не может рожать по причине слишком немолодого возраста. Эти знахари часто оказываются самыми бессовестными шарлатанами, и обращение к ним иногда приводит к смерти женщин. Без всякого преувеличения могу смело утверждать, что все женщины, с которыми я познакомилась и которые были замужем в течение десяти лет, имеют двенадцать – тринадцать детей. А почтенные матроны хвастают, что они произвели на свет от двадцати пяти до тридцати детей. Уважение, которым пользуются женщины, напрямую зависит от количества детей, которых они родили. Когда они ожидают ребенка, то обычно говорят, что надеются, что Бог будет милостив к ним и на этот раз пошлет им двойню, а когда я спрашивала их, каким же образом они надеются прокормить такую ораву детей, какую они желают иметь, они отвечали, что половина детей все равно умрет от чумы, что обычно и происходит в действительности. Это, впрочем, не слишком тревожит родителей, чье тщеславие удовлетворено тем, что они произвели на свет столько много отпрысков.
Немалое восхищение вызывает та свобода от проклятия, насланного на женский пол, которой они, похоже, пользуются. На следующий день после родов они уже принимают гостей, а по истечении двух недельного срока сами отдают визиты, наряженные в новые платья и увешанные драгоценностями».
Однако вернемся к знаменитым турецким баням, о которых уже было сказано достаточно много, но от описания мисс Пардоу, данного сто двадцать лет назад, буквально захватывает дух. Оно начинается предложением в стиле Пруста[56]:
«В первые несколько мгновений я была в полном замешательстве. Тяжелый, плотный пар зеленовато-желтого цвета наполнял это помещение, и я чуть было не задохнулась; резкие гортанные крики невольниц, отдающиеся гулким эхом в куполах банных залов и способные разбудить даже сам мрамор, которым они были выложены; негромкий смех и шепот бесед их хозяек, сливавшиеся в неразборчивый, журчащий поток звуков; вид почти трех сотен женщин, одетых лишь частично, да и то в сорочки из тонкого полотна, настолько пропитавшиеся паром, что они полностью повторяли очертания фигур; невольницы, которые с озабоченным видом сновали туда-сюда с кипами полотенец, вышитых и с бахромой, на головах, с руками, сложенными на груди, так как от талии и выше они были совершенно нагими; стайки прелестных девушек, смеющихся, болтающих и освежающихся шербетом и лимонадом, уминая при этом цукаты и прочие сладости; ватаги веселых ребятишек, которым эта плотная, душная атмосфера, заставлявшая меня судорожно хватать ртом воздух, похоже, совершенно нипочем, и в довершение всего – внезапный взрыв хора голосов, выводящих одну из самых пронзительных и заунывных мелодий, которую подхватывает и бросает назад эхо, царящее в этом огромном помещении, делая этот назойливый шум достойным сатурналии[57] демонов; и все это, соединенное вместе, создавало картину некоей иллюзорной действительности, или фантасмагории, оставляя меня в сомнении: являлось ли то, что я наблюдала, реальностью или же плодом творчества моего помраченного ума.
Когда же, вдоволь насладившись пребыванием в этом помещении, они наконец отваживаются выйти в предбанник, ожидающие их там услужливые невольницы укутывают своих повелительниц в теплые чистые одеяния и поливают им волосы эссенцией. Затем волосы слегка выжимают, не пытаясь удалить влагу полностью, и повязывают сверху красивыми головными платками из вышитого муслина. Руки и лицо опрыскивают душистой водой, и изнеможенная купальщица погружается в сладостный сон под атласным покрывалом или стеганым одеялом из гагачьего пуха. Середина комнаты тем временем напоминает ярмарку. Там идет бойкая торговля цукатами, шербетом и фруктами. Сморщенные старухи, у которых в корзинах зачастую столько же любовных записочек, сколько и горшочков с йогуртом, семенят взад-вперед, расхваливая свои товары. В разных направлениях пробегают негритянки, которые спешат доставить своим хозяйкам обеды или трубки с табаком. Здесь нашептывают на ухо различные тайны, делаются признания, и вообще все, что здесь творится, настолько странно, ново и вместе с тем привлекательно, что посещение турецкого «хаммама» не оставит равнодушным ни одного европейца, но заинтересует и позабавит его».
Мисс Пардоу, побывавшая в Турции в 1838 г., очевидно, не стала свидетельницей церемонии, о которой упоминает мистер Джон Ричардс, посетивший эту страну в 1699 г.
