Возвратившись в Сирию, она не сделала попыток к возобновлению интимной связи с кем-либо из своих недавних арабских любовников, но с характерной для нее беспечностью опять отправилась в путешествие, на этот раз в Багдад. Теперь ее сопровождал другой шейх, Эль-Баррак. Однако по сравнению с двумя предыдущими любовниками он оказался не на высоте. Беда была в том, что он вел себя так, как и должен был вести себя обычный шейх в реальной жизни. Он плохо обращался с верблюдами, смеялся над акварельными рисунками Джейн и приглашал своих неотесанных друзей в их шатер. Все это приводило к частым ссорам между Эль-Барраком и его высокомерной британской любовницей. Судя по всему, у него все же хватило здравого смысла не прибегнуть в ее отношении к физическому насилию, что он непременно сделал бы, будь на ее месте другая женщина.
На обратном пути из Багдада в Дамаск в жизнь Джейн опять вторгся Абдул, и сделал это совершенно неожиданно. Вне всякого сомнения, он как истинный стратег пустыни ждал своего времени. Он избавился от Эль-Баррака, предположительно дав тому денег. Однако, вероятнее всего, Абдул не давал последнему любовнику Джейн никаких денег, поскольку его карманы никак не топорщились от их избытка. Эль-Баррак и сам был, наверное, рад избавиться от спутницы, чье богатство и эротическое искусство едва ли компенсировали ее строптивый нрав. Как бы там ни было на самом деле, но достоверно известно лишь одно – остаток пути до «Священного города садов», который сам Мухаммед назвал раем, Джейн проделала в компании одного Абдула.
Археолог-любитель поведал англичанке о том, что он развелся со своей единственной женой – больше одной жены он не мог себе позволить, – назначив ей пожизненную пенсию, и сделал это ради несравненной Джейн. Далее принц предложил ей вступить с ним в брак по-европейски, то есть моногамию. Его предложение было тут же принято. Они бросились друг другу в объятия, поженились и зажили вполне счастливой и благополучной жизнью. Невероятно, но факт. Джейн с энтузиазмом восприняла гаремную систему, поскольку ни тогда, ни когда-либо Абдул не стал обзаводиться другими женами. Во всяком случае, если таковые у него и имелись, то у него хватало хитрости скрывать этот факт от Джейн.
Джейн Дигби Эль-Мизраб встретилась с Бертонами в Дамаске. Она рассказала Ричарду все, что знала об арабских гаремах, и, должно быть, эти сведения представляли для него немалую ценность, так как это было больше, чем знал он сам в то время, а Ричард Бертон знал об этом больше, чем любой англичанин. Бертон отметил арабские особенности. Он писал, что ему и самому часто доводилось бывать «внутри» под личиной персидского коробейника. Однажды ему даже не пришлось притворяться, так как владелец одного гарема предоставил это заведение в его полное распоряжение в знак благодарности за то, что англичанин вылечил обитательницу гарема от отвратительной привычки храпеть во сне.
Эта история, впрочем, не очень убедительна и более похожа на плод воображения ее автора. Вероятнее всего, точная информация об арабских гаремах, а таковая у Бертона тоже имелась, поступала к нему в основном от его жены, которая посещала эти места в качестве гостьи, и от достопочтенной леди Джейн. Следует заметить, что эта информация не содержит ничего нового для читателя этих страниц.
Это продолжительное супружеское блаженство английской амазонки и бедуинского шейха, который познакомился с ней, когда ей было уже далеко за сорок, является беспрецедентным эпизодом в истории арабских племен. Искренняя взаимная страсть этих двух необычных людей не угасала до самого конца, несмотря на «сцены» ревности, которые они время от времени устраивали друг другу. Когда Джейн в возрасте семидесяти четырех лет скончалась в 1881 г. от холеры, ее похоронили на протестантском кладбище Дамаска – потому что Абдулу никогда и в голову не приходило пытаться обратить ее в единственно верную для жены шейха религию, – ее престарелый муж оставил похоронную процессию еще до того, как она прибыла к месту своего назначения. Другие участники этой печальной церемонии подумали, что он не в силах перенести сцену последнего прощания. Однако они ошиблись. Когда священник произносил последние слова надгробной молитвы, раздался оглушительный топот копыт – арабский принц подскакал к могиле на любимой черной кобыле Джейн. Он сидел в седле недвижим, как статуя, все то время, пока гроб опускали в могилу и забрасывали сирийской землей.
Пятьдесят лет спустя, в начале 1930-х гг., мадам Перро-Гарри, немецкая феминистка еврейского происхождения, посетила королевский гарем в Трансиордании[87], принадлежавший восьмидесятилетнему монарху. Там она увидела пять-шесть молодых бедуинок, подбородки которых были покрыты зелеными татуировками, а руки – синими. Они сидели прямые, как телеграфные столбы, на стопках подушек и, несмотря на свой юный возраст, выглядели вполне величественно в своих черных тюрбанах и просторных халатах.
