Персидский юмор, являясь разновидностью мусульманского, более склонен к мистификациям и розыгрышам, причем персы стараются играть на тех чертах гостей с Запада, которые восточным людям кажутся маниакальными предрассудками. Одна персидская дама в беседе с британской проповедницей из промышленного города на севере Англии с типичной для персиянок простодушной откровенностью случайно упомянула о своих менструальных циклах и, заметив на лице своей собеседницы неприкрытый ужас и отвращение, решила помучить ее. Все то время, пока миссионерка оставалась у нее в доме, то есть до конца дня, персиянка то и дело возвращалась к этой теме. В другом аналогичном случае другая персиянка, дав такое же откровенное и равно достойное порицания описание особенностей поведения своего мужа в интимные моменты, пошла дальше и обогатила свое повествование такими экстравагантными деталями подобного же характера (которые, разумеется, являлись чистейшей выдумкой, однако лукавая хозяйка уверяла, что видела все собственными глазами), что миссионерка поспешно оставила гостеприимный дом и больше не возвращалась, каковую цель персиянка, возможно, и преследовала.
Помимо этого неискоренимого пристрастия к шуткам, обитательницы персидских гаремов отличались склонностью к богемному стилю в одежде, что приводило к разного рода непристойностям, которые часто ставили в неловкое положение даже наиболее покладистых и терпимых гостей из Европы.
Свои родительские и родственнические чувства эти женщины могли порой выражать с экспансивностью, которая по западным меркам выходила за рамки приличий. Как и в Европе, здесь любили показывать младенцев подругам, пришедшим в гости. При этом по кругу пускалась трубка длиной фута в два и подавался чай в крошечных стаканах. Однако в Европе тетушка не стала бы задирать рубашонку пухлому младенцу, чтобы запечатлеть поцелуй на тех частях его тела, которые обычно не выставляются на всеобщее обозрение. Однажды подобная сцена – о, ужас! – разыгралась в присутствии почтенных дам из Англии, которым стоило немалого труда скрыть свою смешанную реакцию шока и веселья от их очаровательных хозяек.
До того как в Индию пришли мусульмане, ее жители, как и во всех цивилизованных странах в тот период, брали себе столько жен, сколько могли прокормить. Соответственно, те, кто в материальном отношении был хорошо обеспечен, обзаводились гаремами и потому, когда они увидели, что мусульманские захватчики практикуют то же самое, это не удивило их ни в малейшей степени. Однако во многих частях Индии отношение мужчины к женщине было гораздо менее уважительным, чем в Персии или у арабов. Даже в наши дни индуизм[104], в отличие от ислама, не во всех случаях признает право женщины наследовать имущество.
Несмотря на это, женщина, исповедующая индуизм, в целом более грамотна, умна и инициативна, чем мусульманка. Возможно, причина в том, что религия, которую она исповедует, сковывает ее в меньшей степени. В любом случае она менее консервативна, более непостоянна и готова к переменам, чем мусульманка. Поэтому индийская зенана в районах с преобладающим индуистским населением никогда не отличалась слишком строгой дисциплиной, поскольку мужчины-индусы также восприимчивы к новым идеям.
В общем аспекте индийские гаремы сильно напоминали персидские зенаны, описанные в предыдущей главе. В холлах на полу сначала укладывались грубые циновки из листьев финиковой пальмы, поверх которых стелили уже плотные ковры из хлопка, сотканные таким образом, что белые полосы чередовались с голубыми либо все полосы были голубыми, различаясь в оттенках. Верхнее покрытие состояло из миткалевых ковров белого цвета, на которых обычно сидели обитательницы зенаны.
На день деревянные каркасы кроватей с веревочными тюфяками убирались в заднюю часть холла, где стояли ровными рядами. С наступлением темноты, когда индийцы обычно ложатся спать, эти кровати расставлялись в холле так, как было угодно их владельцам. Иногда, когда ночи выдавались особенно жарками, их выносили во внутренний дворик, где воздух был чище и прохладнее. Эти остовы кроватей отличались по размеру и качеству, однако форма у всех была одинаковая. Их высота составляла примерно половину ярда над уровнем пола. Остовы покоились на круглых внизу ножках, которые кверху сужались. Рама кровати была оплетена в обоих направлениях толстой хлопчатобумажной тесьмой, которая переплеталась, образуя сетку эластичную и мягкую, на которую клали матрас. Ножки покрывали золотой или серебряной краской или же изготавливали из чистого серебра. Кровати попроще покрывали краской, поверх которой наносили лак. Для слуг предназначались кровати из дерева манго, без каких-либо украшений, причем сетка в данном случае сплеталась из эластичной веревки, сделанной из волокон кокосового ореха.
