Древнейшие Афины, судя по описанию Платона, также были могущественным государством, хотя во внешнем исчислении их военное могущество не идет в сравнение с силами атлантов (Платон сообщает, что сословие воинов, или стражей, из которого комплектовалась основная часть афинского войска, насчитывало 20 тыс. человек). Власть афинян простиралась в те времена на всю Элладу, хотя основывалась эта власть не на насилии, как владычество атлантов, а на добровольном подчинении худших лучшим. «Во всей Европе и Азии, — замечает Платон, — не было людей более знаменитых и прославленных (чем афиняне. —
Итак, цели, которые великий философ ставил перед собой, приступая к созданию мифа об Атлантиде, как будто ясны. Судя по всему, Платон хотел столкнуть между собой два прямо противоположных и потому по своей природе враждебных друг другу типа государства и посмотреть, что из этого получится. Впрочем, исход этого столкновения был, по-видимому, с самого начала для него ясен. Если учесть, что свое праафинское государство Платон, несомненно, сознательно сделал точной копией того идеального утопического полиса, или аристократии, который он во всех деталях обрисовал в своем большом трактате «Государство», а Атлантиде столь же сознательно придал черты во всем противоположного аристократии ненормального или, как выражается сам философ, «лихорадящего» государственного устройства, то становится совершенно очевидным, что победу в этой титанической борьбе двух миров должны были одержать, конечно же, афиняне. Платон и сам не скрывает своих намерений, заявляя уже в самом начале «Тимея», что ему хотелось испытать свою схему идеального полиса, представив его в действии, а лучшим способом такого испытания была бы, конечно, война. Что касается государства атлантов, то его поражение в борьбе с афинянами должно было стать, по мысли философа, достойной расплатой за непомерную титаническую гордыню этого народа. Гордыня эта проявляет себя абсолютно во всем: и в невероятной роскоши, которой обставлена повседневная жизнь атлантов, и в грандиозности и великолепии их построек, в которых они явно стремятся соперничать с самой природой, и в их тайных магических знаниях, которые ставят их чуть ли не вровень с богами, и, наконец, в их претензиях на мировое господство. За все это атланты должны были рано или поздно жестоко поплатиться, и, конечно, далеко не случайно то, что орудием божественного возмездия за их прегрешения стало государство во всех отношениях противоположное их собственному: не знающее того обилия земных плодов, которым боги так коварно наградили Атлантиду, живущее в добром согласии с природой, не ведающее роскоши и тайных знаний, не стремящееся к захватам. Разительное неравенство сил обеих противоборствующих сторон (20 тыс. афинян, которым к тому же изменили их союзники, против несметных полчищ атлантов), очевидно, должно было еще сильнее и резче подчеркнуть главную мысль Платона: поражение и гибель Атлантиды были неизбежны, можно даже сказать, что она сама несла в себе свою гибель.
У многих, кто читал «Тимея», эта концовка истории вызывает недоумение. Атланты несут наказание за свое нечестие — это в общем логично и понятно. Но зачем было отправлять в преисподнюю доблестных и благородных афинян, покрывших себя неувядаемой славой и как будто ни в чем не провинившихся перед богами? На первый взгляд, здесь явное попрание законов жанра: ведь во всякой порядочной драме под занавес проваливается в тартарары, к вящему удовольствию публики, закоренелый злодей, но никак не добродетельный герой. Д. С. Мережковский по этому поводу замечает: «Здесь у Платона концы с концами не сходятся: начал за здравие, кончил за упокой Сократовой и своей Республики. Град Божий — плод всей своей мудрости — хотел вознести до неба и низверг в преисподнюю; только что попробовал сдвинуть его неподвижную схему, как все обрушилось, словно песочная башенка, игрушка детей...» И немного позже такой вывод: «Люди перед смертью иногда сходят немного с ума: “Атлантида” — такое безумие Платона».
