Мне кажется, что ни о каком сумасшествии здесь не может быть и речи. Просто Мережковский, видимо, не очень внимательно прочел все, что говорилось в «Тимее» до этого. Как вы помните, Платон постоянно возвращается к одной и той же мысли — как обидно коротка историческая память человечества. Объяснение этого факта Платон находит в периодически повторяющихся глобальных катастрофах, уничтожающих в первую очередь всю мыслящую образованную часть рода человеческого. Трагическая гибель граждан праафинского государства логически вытекает из этого общего положения. Она нужна Платону как ответ на вопрос: почему навсегда исчезла из памяти людей вся эта потрясающая история о борьбе афинян с атлантами? О ней забыли просто потому, что уже некому было передать ее потомкам. Вот для этого Платону и пришлось погубить весь цвет афинского гражданства.
Острота изображенного Платоном конфликта еще более усугубляется тем, что своих праафинян он делает чистокровными эллинами и вождями всех других эллинов, их же противников, без всяких околичностей, называет «варварами» (варварство атлантов парадоксальным образом — для нас, конечно, а не для Платона — уживается с их необыкновенно высокими достижениями во всевозможных науках и искусствах, с поразительной организованностью и упорядоченностью всего их общества). Этот акцент на этнической (не только культурной и социальной) противоположности, можно даже сказать, несовместимости враждующих государств должен был живо напомнить читателям «Тимея» и «Крития» другие более поздние столкновения эллинского и варварского миров: греко-персидские войны, борьбу западных греков с карфагенской агрессией.
Вместе с тем нельзя не заметить, что в отношении самого Платона к созданному его воображением государству атлантов есть известная двойственность и непоследовательность. Вероятно, следовало ожидать, что, поставив своей главной целью изображение извращенного и потому обреченного на гибель государства (Атлантида должна была стать своеобразной антиутопией в противовес подлинной утопии, воплощенной в праафинском государстве), философ постарается сразу же вызвать у читателя неприязнь и даже отвращение к цивилизации атлантов. Но с этой задачей, если он действительно стремился ее решить, Платон не сумел до конца справиться. Как это нередко бывает в истории литературы, писателя захватило и подчинило себе создание его же собственного воображения, и дальше уже трудно было понять, кто кем управляет: автор своей фантазией или же она им. Живописуя порочную в своей основе жизнь чудесного острова, Платон сам поддался ее соблазнам. Он с видимым наслаждением любовно и старательно изображает роскошь и богатство этой жизни, невероятную щедрость природы, великолепие и мощь архитектурных сооружений. Ему доставляет неизъяснимое удовольствие бесконечное нанизывание цифр и геометрических фигур в описании страны и города атлантов. Он явно увлечен идеей широкого применения научных и одновременно магических познаний в устройстве всей жизни огромного государства. Вспомним, что Платон и сам был великим ученым и одновременно гениальным мистиком, и, следовательно, в строго расчисленный, подчиненный математической гармонии и вместе с тем таинственный мир Атлантиды он должен был вложить самые сокровенные свои помыслы. Недаром именно Атлантида с ее роскошью, варварской экзотикой, ее магией, причудливо смешанной с рационализмом, оказала такое огромное влияние на всех позднейших утопистов от Т. Мора до Г. Уэллса. Видимо, понимая, что он повел свой рассказ не совсем в том направлении, в котором следовало бы его вести, Платон уже в самом конце «Крития», как бы спохватившись и возвращаясь к первоначальному своему замыслу, быстро и как-то сбивчиво объясняет читателю, что вначале атланты были добродетельны и не поддавались развращающему влиянию окружающего их богатства, но мало-помалу заложенное в них их прародителем Посейдоном божественное начало смешалось с человеческим и утратило, таким образом, свою силу, что привело к их нравственной деградации, а затем и к гибели. Вполне возможно, что философ сам почувствовал определенную нелогичность и противоречивость созданной им картины, и именно это заставило его отложить в сторону столь блестяще начатый диалог, к которому он потом так и не сумел вернуться.
