Сам по себе пильпуль был не таким уж новым методом обучения. Термин пильпуль встречается уже в Талмудах, где обозначает проницательные рассуждения, позволяющие устранить очевидные текстуальные трудности. Применяли пильпуль и тосафисты Франции и Германии, а также некоторые их испанские современники для снятия явных противоречий в комментариях Раши. Но в ашкеназском мире в начале Нового времени популярность этого метода достигла невиданных высот; некоторые каббалисты считали прозрения величайших мастеров пильпуля свидетельством божественного вдохновения. Такие мастера становились знаменитостями, к ним сватали богатых невест, их звали на должности руководителей общины. Особенно гордились «своими» интеллектуалами общины, содержавшие ешивы, где те учились (общины выделяли на ешиву средства из податей и кормили неимущих учеников). Средневековые ешивы в ашкеназских странах нередко сохраняли статус более или менее частных заведений, содержавшихся возглавляющим их раввином, но с XVI века местные общины стали рассматривать траты на ешиву как религиозную обязанность. Постановление первого съезда литовского Ваада[140] в 1623 году даже обязывало все общины, где есть раввин, содержать ешиву, количество учеников в которой зависело от размера общины [13].
Всеобщее увлечение пильпулем не обошлось без резкой критики со стороны некоторых представителей ашкеназского еврейства, в первую очередь Элияѓу бен Шломо Залмана — Виленского гаона, который пользовался прижизненным признанием как самый эрудированный ѓалахический авторитет не только в Литве XVIII века, но и во всем раввинистическом еврействе со времен Средневековья. Независимостью и ясностью мышления, принесшими ему известность, Элияѓу бен Шломо был отчасти обязан своему нестандартному обучению. Развитой не по годам ребенок, родившийся в Вильне в 1720 году, так быстро освоил обычную программу раввинистического образования, что с десяти лет стал заниматься самостоятельно, изучая тексты вне рамок какой-либо ешивы. Слава о нем шла по всей Литве, когда он был еще подростком, а по наступлении двадцатилетия он отправился странствовать по Польше и Германии — от одной общины к другой. К моменту возвращения в Вильну в 1748 году он слыл гордостью родного города; община ценила его и ограждала от всех хлопот. Гаон[141] получал еженедельное вспомоществование, благодаря которому смог вести уединенную жизнь, посвященную учению. У него был лишь небольшой кружок учеников, так что огромным влиянием он был обязан не какой-либо формальной должности, а исключительно собственной репутации ученого — ни один из написанных им объемистых трудов не был напечатан при его жизни, хотя вскоре после его смерти, последовавшей в 1797 году, его последователи напечатали значительное число его рукописей [14].
Виленский гаон, посвящая немало времени и сил изучению каббалы, все же настаивал на верховенстве логических умозаключений и применении научного метода к исследованию древних текстов: он мог прибегнуть к помощи филологии и грамматики, чтобы прояснить смысл сложного отрывка или исправить ошибки в тексте, и не ленился искать в Талмуде источники ѓалахических постановлений, приведенных в позднейших кодексах без талмудического обоснования. Как настаивали его сыновья во вступлении к изданию отцовского комментария к кодексу «Шульхан арух», ученику следует всецело избегать казуистики пильпуля, из-за которого «умножаются грехи, возрастает несправедливость, теряется приятность речи и изгоняется правда из общества Господнего». Следовало избегать «нагромождения трудностей» как самоцели. Для Виленского гаона наилучший способ поддержания традиционной раввинистической учености состоял в применении рационального, интеллектуального, методического подхода к текстам: важна была принципиальная способность добросовестного исследователя восстановить истинный смысл древних текстов, — в случае необходимости даже «исправляя» или реконструируя те или иные фрагменты.
В следующем столетии образ жизни Виленского гаона стал идеалом для многих восточноевропейских евреев. Не все могли рассчитывать на славу вундеркинда, зато ни для кого не был закрыт путь отшельника, удалившегося от общинных дел и с головой погрузившегося в ученые занятия. Один из учеников Виленского гаона в XIX веке основал знаменитую ешиву в Воложине, где сотни студентов вели именно такой образ жизни. Благодаря репутации Гаона город Вильна, с его средневековой ратушей и замками, с архитектурой в стиле пламенеющего барокко, с типично прибалтийскими пейзажами, с жарким летом и холодной зимой, с озерами, просто-таки созданными для подледной рыбалки, в XVIII веке стал известен как Литовский Иерусалим. По переписи 1795 года, в Вильне и окрестностях жило 3613 евреев, плативших подушную подать; евреи составляли фактическое большинство в городе, и местная община стала прославленным центром еврейского образования [15].
