То, как реагировали и реагируют евреи на культурные и социальные изменения в «большом» мире, отчасти обусловлено реакцией на те же явления христиан, а также переменами внутри самого христианства. Во многих христианских странах, начиная с эпохи Просвещения, религиозная принадлежность стала рассматриваться государством как дело личного выбора, а роль церкви в политике была жестко ограничена или де-юре (как во Франции и США с конца XVIII века), или де-факто (как во многих современных европейских странах, где в общественном мнении светские голоса преобладают даже при традиционно сильной позиции католической церкви, как это происходит в Италии или Ирландии). Уход религии в сферу частной жизни освободил место для множества конкурирующих христианских деноминаций и сект, заявляющих монополию на истинную веру (иногда под соусом радикального возврата к истокам); лишь иногда, хотя в последние годы все чаще, раздаются голоса экуменистов, призывающих к объединению. Широкое общественное обсуждение последствий научного прогресса для религиозной веры началось в середине XIX века, когда теория Дарвина вступила в видимое противоречие с Библией, но так и не сдвинулось с мертвой точки. Успехи библейской критики, начиная с первых достижений Юлиуса Велльгаузена, современника Дарвина, стали основанием для сомнений в достоверности Библии уже по другим причинам — литературным и историческим. Ко всем этим проблемам в последние годы добавились новые предметы для спора, связанные с масштабными сдвигами в обществе, — например, об отношении к допуску женщин или гомосексуалов на руководящие должности в христианских общинах. Во многих европейских обществах рост мусульманского населения привел к необходимости вернуться к вопросам веры и толерантности, что неизбежно коснулось и евреев, и христиан: общее число мусульман в Европе (не считая Турции) в 2010 году оценивалось в 44 миллиона, или 6 % от всего населения.
В определенном смысле можно утверждать, что многие евреи сегодняшней диаспоры, живущие в мультикультурных западных обществах, исповедуют свою религию практически на тех же условиях, что и христиане: они могут присоединиться к определенной синагогальной общине (или выйти из нее) так же, как христиане могут присоединиться к приходу той или иной церкви, — и по схожим причинам, среди которых и семейные традиции, и социальная солидарность, и удобство расположения, и личность религиозного руководителя, и иногда (конечно же) религиозные убеждения. Подобная свобода религиозной самоидентификации может рассматриваться как одно из величайших изменений еврейской религиозной жизни за последние два века: ведь до самого недавнего времени в большинстве стран евреи жили обособленно и нередко становились жертвами антисемитизма того или иного рода.
На положение еврейского населения Восточной Европы в конце XVIII века, в период расцвета ешив и укоренения хасидизма, самым серьезным образом сказалось распространение власти царской России на польские земли начиная с 1772 года. Доступ евреям во внутренние губернии России был в целом закрыт, и царская власть, вообще строго контролировавшая перемещения подданных, установила пределы, дальше которых евреи селиться не имели права. Границы черты оседлости, как называли ее с конца XVIII века, в течение следующего века с четвертью неоднократно менялись. В различные периоды черта оседлости включала немалую часть современных территорий Литвы, Белоруссии, Польши, Молдовы и Украины, а также западных регионов России. С конца 1850-х годов право жительства в любом населенном пункте России получили купцы первой гильдии, лица с университетским образованием, представители медицинских профессий и некоторые ремесленники, но в 1882 году эти исключения перестали действовать, когда после погромов на юге Украины в 1881 году власти обратили внимание на напряженные отношения между еврейскими и русскими торговцами в деревнях[160]. Так называемые «Временные правила» от 3 мая 1882 года запретили евреям вновь селиться в селах и деревнях даже в черте оседлости в видах защиты интересов русских крестьян.
