Бережно хранимые рецепты блюд, унаследованные от бабушек, являются главным звеном, связывающим многие семьи с их религиозным прошлым: других струн в душах оно уже не задевает. Но мы еще увидим, что ностальгией и сентиментальной тоской по мирку «Скрипача на крыше» — мирку, который всегда был отчасти воображаемым, а ныне полностью исчез, — история современного развития иудаизма не исчерпывается.
Первым евреем, ставшим одной из ведущих фигур европейского Просвещения и при этом сохранившим верность традиционному иудаизму, стал Моше (Мозес) Мендельсон. Впервые он прославился на всю Германию в 1763 году, когда его эссе «Об очевидности в метафизических науках» получило первый приз Прусской королевской академии наук (отодвинув на второе место конкурсную работу самого Иммануила Канта, старшего современника Мендельсона). В своей работе «Немецкий Сократ», как прозвали Мендельсона, сделал попытку рационально доказать основополагающие, по его мнению, истины естественной религии, — бессмертие души, бытие Бога и его провидение. Это было выдающееся достижение для 34-летнего сына переписчика Торы из Дессау, получившего образование в области Талмуда и средневековой еврейской философии. Он самостоятельно освоил немецкий, греческий, латинский, французский и английский языки, штудировал труды Джона Локка, Христиана фон Вольфа и Готфрида Лейбница [1].
Из того, как восторженно приняли читатели труд Мендельсона, ясно, что большинство их в те годы составляли неевреи, ценившие его умозаключения за то, что они подводили рациональную основу под любую религию. Но за лаврами пришли и тернии: в 1769 году швейцарский теолог Иоганн Каспар Лафатер, только что опубликовавший немецкий перевод труда Шарля Бонне «Философский палингенез», вызвал Мендельсона на спор: тот должен был либо опровергнуть доказательства догматов христианства, содержащиеся у Бонне, либо принять крещение. Мендельсон не был прирожденным полемистом, но счел себя обязанным ответить на такой вызов. Объявив себя верным религии отцов, философ указал, что, в отличие от христианства, которое обещает спасение лишь уверовавшим, иудаизм утверждает возможность спасения для всех. Этот образ иудаизма как толерантной религии, допускающей свободу совести, наиболее ярко обрисован Мендельсоном в его классической работе «Иерусалим, или О религиозной власти и иудаизме» (Jerusalem, or on Religious Power and Judaism; 1782–1783):
Проложите путь хотя бы счастливому потомству к этому высшему проявлению культуры — ко всеобщей терпимости, по которой до сих пор безуспешно вздыхает человеческий разум! Не надо ни вознаграждать, ни наказывать за приверженность той или иной религиозной доктрине; не надо ни убеждением, ни подкупом искушать человека присоединиться к тем или иным религиозным воззрениям! Да будет позволено каждому говорить то, что он думает, и призывать Бога так, как он сам хочет, или так, как то делали его отцы, и искать вечного спасения там, где он думает его найти, если только он не нарушает общественное благополучие и действует честно по отношению к законам государства, к вам и к собственным согражданам.
Как и Спиноза веком ранее, Мендельсон призывал к отделению религии от государства. Личным интересам бесправных евреев, живших в христианских странах, как нельзя лучше соответствовали ценности личного религиозного сознания, поднятые на щит в эпоху Просвещения. Для Мендельсона, как и для Спинозы, истинная религия представляет собой набор разумных и нравственных истин, доступных каждому. Но для Мендельсона, в отличие от Спинозы, особое место иудаизма обусловлено получением Торы в ходе откровения: еврейский Закон направлен на поддержание чистоты религиозных представлений и защиту их от посягательств идолопоклонников. Он призывал современников-евреев осознать, что насущность этой проблемы со временем не уменьшилась:
