Однако развитие свободной торговли в Британии было не остановить. К середине века колониальная система, которую многие поколения жителей Британской Северной Америки считали «сколь возвышенной и внутренне присущей природе и обществу», столь и неизменной по своей сути, развалилась. С современной точки зрения эта система представляла собой в меньшей степени взаимосвязанный комплекс принципов, нежели недостижимая цель в виде постепенных мер, применяемых в угоду британским интересам. Но эти меры столь серьезно влияли на экономику колоний и на жизнь колонистов, что многие боялись их отмены. В Монреале появился манифест в поддержку присоединения к Соединенным Штатам[196], а жители Чатема (Нью-Брансуик), встревожив местные власти, 4 июля 1849 г. прошли по улицам, стреляя в воздух из пистолетов и распевая «Янки Дудл»[197]. В конце концов, однако, последствия торговой революции 1840-х гг. оказались не столь катастрофичными, как ожидалось. Проведя многие десятилетия под крышей протекционизма, колонии оказались достаточно жизнеспособными, чтобы рассчитывать на свои собственные силы.
На бумаге по крайней мере разношерстные колонии Британской Северной Америки управлялись довольно просто. Высшие полномочия возлагались на Британский парламент. В каждой колонии губернатор осуществлял взаимосвязь между верховной властью империи и местными интересами. Исполнительный совет делил с губернатором административную и судебную сферы ответственности, а выборные ассамблеи (в Квебеке ассамблея появилась после 1791 г.) выражали интересы самих колонистов. Наряду с этой центральной иерархией власти действовали мировые судьи (назначенные губернатором, но вполне независимые), которые выполняли функции местных магистратов, распространяя исполнительную власть до самых отдаленных сообществ и обеспечивая определенный уровень локального контроля.
На практике все выходило гораздо запутаннее. Роль парламента во внутренних делах колоний была незначительной, особенно в последнюю четверть XVIII в. Никакие британские налоги после 1776 г. в колониях не вводились. Вплоть до 1782 г. дела колоний находились в ведении Совета по торговле, в общих чертах координировавшего деятельность отдельных министерств (Казначейства, Таможни, Адмиралтейства), в ведении которых находились и заокеанские владения британской Короны. Затем колонии были переданы в ведение министерства внутренних дел. Когда в первые годы XIX в. ответственность за дела колоний была возложена на военного министра, он был слишком озабочен борьбой с Францией, чтобы уделять должное внимание проблемам не столь неотложным. Даже появление самостоятельного министерства колоний в 1815 г. не принесло больших реальных изменений. Британских парламентариев интересовали общие моральные и колониальные вопросы, такие как рабство или иммиграция, но делами отдельных колоний они редко занимались. Представитель колонии Нью-Брансуик в Лондоне, несомненно, не был одинок, когда с унынием размышлял о том, что «Империя столь велика, а мы столь далеки, что наши дела — это просто
В этой ситуации губернаторы теоретически обладали властью, сравнимой с властью монархов эпохи Тюдоров[198]. В качестве представителей Короны и символов имперского контроля они стояли высоко в иерархии колониальных обществ и пользовались огромным влиянием. На практике же их власть была ограниченной. Исполнительные, судебные и законодательные органы колоний работали не в вакууме. Заботясь о своем будущем, многие губернаторы придумывали, как действовать сообразно настроениям, царившим в министерстве колоний. Не получая достаточно конкретных указаний, они предпочитали придерживаться консервативной линии поведения, осуществляя такую политику, которая более всего соответствовала полученным ими инструкциям, а также самым обычным административным требованиям. Значительную роль в системе управления играли назначаемые исполнительные советы. Они собирались примерно раз в месяц для обсуждения петиций об особых льготах, принятия правил и утверждения ссуд и лицензий, рекомендованных теми министерствами, которым они непосредственно подчинялись. Но поскольку члены этих советов относились в целом к своим функциям как к служебной рутине, их инициативы были ограниченными, а действия — осторожными.
