Экономические и социальные различия, разумеется, существовали. Некоторые иммигранты прибыли в колонии с капиталом, тогда как другие имели мало денег или вовсе не имели. Местные земельные рынки были подвержены инфляции в связи с ростом населения и с земельными спекуляциями. Когда цена на землю росла, имевшие ее колонисты оказывались в выигрыше, а тем, у кого земли не было, вообще становилось труднее ее получить. Однако по меньшей мере до 1840 г. переселенцам, желавшим приобрести землю, можно было совершить еще один переезд — в поселение по соседству, где она еще была относительно дешевой. А тем франкоканадцам, которых не привлекали земли на отрогах Канадского щита, не слишком далекими казались рабочие места на текстильных фабриках Новой Англии. В колониях, как и в США, резервы доступной земли оказывали на общество уравнительное воздействие и приводили всякого «простолюдина» в Британской Северной Америке к утешительной мысли о том, что во многих отношениях он на самом деле «ничуть не хуже своего хозяина».
Тем не менее вера в индивидуалистический, эгалитарный образ жизни никогда не была столь вездесущей в Британской Северной Америке, как у ее южного соседа. Во все более замыкавшемся в себе франкоканадском обществе с его семейными связями, приходами, сплоченными поселениями, находящимися в долинах, усиливалось чувство общности. Здесь признавали обязательства перед священником и сеньором и выражали им почтение. Люди все еще помнили о своих корнях и были крепко привязаны к традиционным институтам. Все это воспитывало чувство этнической и региональной обособленности, которое привязывало каждого франкоканадца к организованному сообществу. В других колониях время от времени возникавшие либеральные тенденции восставали против врожденного консерватизма провинциальных политиков и устремлений колониальных элит, очень преданных британским традициям. Краеугольным камнем англоязычного консерватизма в Британской Северной Америке была лояльность, а это понятие здесь включало в себя не только преданность британской Короне, но и одобрение государственной Церкви, британских свобод и английского империализма. Все это, как надеялись колонисты в середине XIX в., должно было привести к тому, что их манеры, политика и общественное устройство станут не просто «отличаться от американских, но и значительно их превзойдут». К тому же суровый климат, кислые почвы и ограниченное количество пригодной для проживания земли в Канаде мешали местным жителям воспринимать территорию своего обитания как бескрайнюю империю, населенную добродетельными йоменами. Такая «поэтическая идея», говоря словами Алексиса де Токвиля, едва ли могла захватить воображение канадцев в той мере, в какой она господствовала в сознании американцев. Вместе взятые прочные связи с Британией и реалии северной жизни умерили дерзкий, агрессивный индивидуализм, ассоциировавшийся с американским фронтиром.
И все же опыт заселения Британской Северной Америки пробуждал у многих колонистов осознание важности и возможностей прогресса. Прагматическим императивом было вытеснение девственной природы, чтобы создать фермы. Это было жизненно необходимо. Лес являлся препятствием. В течение короткого периода времени, может быть, он оказался безжалостным, однако проходили годы, и лес отступал под лезвиями топоров поселенцев. И те, кто принимал участие в этой титанической битве, редко оценивали ее результаты иначе, чем успех. Довольно показательно, что нераспределенные земли домена Короны обычно называли «пустошами». Земля была отвоевана колонизацией. Ее ресурсы, прежде всего древесина, предназначались для того, чтобы ими воспользоваться. Когда были выработаны правила контроля расхищений, это делалось не для того, чтобы сохранить лес, но чтобы навести порядок в эксплуатации и направить доход от лесного промысла в казну.
