Экологические взаимосвязи осознавались смутно, хотя к 1840 г. уже появились признаки того, что, стремясь обрести господство над окружающей средой, поселенцы нанесли природе вред. Во многих тауншипах почти все деревья оказались вырубленными. Последствия были суровыми. Лишившуюся защиты в виде листвы и мощной корневой системы землю иссушало солнце, и по ней барабанила дожди. Вода утекала с поверхности, вместо того чтобы впитываться в землю. Плодородный верхний слой почвы смывался, часто заиливая ручьи и реки. Уровень залегания грунтовых вод понижался, отчего посевы увядали на корню, а колодцы высыхали. Уровень воды в ручьях и реках стал непредсказуемым, достигая даже опасных значений, особенно во время весенних разливов. Вскоре владельцы водяных мельниц от острова Кейп-Бретон до Канадского Запада (Онтарио) стали просить власти о помощи, чтобы преодолеть негативные воздействия от таких изменений на их дамбы и работу колес на мельницах. В Нью-Брансуике древесные опилки уже доставляли неприятности, засоряя берега рек и забивали жабры рыб. А к 1850 г. мельничные дамбы, построенные практически на всех основных реках в верхних участках зоны воздействия приливов, серьезно мешали ходу на нерест атлантического лосося. Европейский спрос на меха привел к резкому сокращению численности бобров и других пушных зверей. В обеих Канадах стал наблюдаться локальный дефицит разных видов дичи, которые в прежние времена здесь водились в изобилии. Странствующие голуби, некогда столь многочисленные, что их можно было в сумерки просто сбивать палкой, оказались почти истребленными. К 1849 г. так же сильно уменьшилась численность диких индеек. Даже рыбные ресурсы Ньюфаундленда в этот период демонстрировали признаки своего истощения. По мере того как окружающая среда Британской Северной Америки страдала от натиска колонизации, туда были завезены новые растения и животные, многие из которых — пшеница, овес, овцы и крупный рогатый скот — имели огромное экономическое значение. Однако вместе с этими новыми культурами и другими растениями (розами и нарциссами), завезенными с чисто декоративными целями, из Европы прибыли чертополох, лопух, полевая горчица и иные сорняки. Все вместе это изменило облик местности.
И все же в 1840 г. нельзя было найти ни одного колониста, который прожив хотя бы десятилетие в одном определенном месте Британской Северной Америки, остался бы равнодушным к преобразованиям, совершенным мужчинами и женщинами. В целом наибольшие успехи, равно как и перспективы последующего развития, демонстрировала Верхняя Канада. К востоку от нее, там, где земли были скуднее, а климат суровее, намного труднее было обеспечить скромные средства к существованию, и у местных поселенцев оптимизм относительно будущего опирался не столько на уверенность, сколько на надежду. Поэтому созданный Томасом Халибёртоном Сэм Слик подчеркивал богатство ресурсов Новой Шотландии, стараясь убедить сомневающихся колонистов в том, что их провинция обладает большими возможностями. Через несколько лет многие обитатели Верхней Канады могли бы вторить убеждению, что «ничего не нужно <…> кроме трудолюбия и предприимчивости <…> чтобы превратить пустынные безлюдные места» на этой территории в «настоящую землю Гесем»[250]. Иные должны были бы согласиться с самоочевидной истиной относительно того, что ни одна страна не может позволить себе «состояния полного покоя». Лишь немногие поселенцы, жившие на востоке или на западе континента, могли отрицать важное откровение, содержавшееся в бесчисленных письмах иммигрантов на родину. В них говорилось, что в том новом мире тяжелый труд и немного везения принесут обыкновенным мужчинам и женщинам независимость и скромный достаток. Исходя из этого убеждения, англоговорящие поселенцы в особенности стали высоко ценить важность частной собственности и свои личные интересы. Жизненный опыт привил им сильную привязанность к дому, к своей семье и к собственной независимости. Господство над окружающей средой превратилось в инструмент достижения важной цели — материального благополучия. Со временем смутно осознаваемые людьми чувства стали убеждениями. И такие влиятельные идеи — основы либерального индивидуализма — нашли отражение в экономических и политических дискуссиях конца XIX в., несмотря на попытки определить Канаду как политическую нацию, в которой могли процветать этнические и культурные различия и в которой уважались бы права разных групп населения. И хотя с тех пор изменилось очень многое, канадцы все еще сражаются со своим историческим наследием, стараясь примирить аргументы в пользу индивидуальных возможностей с требованиями в защиту коллективных прав при формировании страны XXI в.
