Чрезмерность политики Пирра предотвратила потерю карфагенянами их сицилийской эпикратии. Более того, после ухода Пирра их позиции, кажется, стали еще сильнее, чем они были до высадки Пирра. Некоторое время еще происходили столкновения с сиракузянами, в ходе которых во главе сиракузского государства встал Гиерон. Эти столкновения, детали которых нам неизвестны, происходили самое позднее в 271 г. (?) (битва при Киамосоре). Какие меры, в частности, принимали карфагеняне, чтобы урегулировать отношения на Сицилии, неизвестно. Во всяком случае, они сумели восстановить эпикратию в се прежних границах.
Римляне явно не вмешивались активно в военные действия на Сицилии; во всяком случае, договор их к этому не обязывал.
Местом, где разгорелся первый военный конфликт между карфагенянами и римлянами, была Мессана. Но государством, которое превратило Мессану в очаг конфликта, был не Карфаген, не Рим, а Сиракузы, точнее — Гиерон (II), который в 275–274 гг. захватил власть в городе[52]. Уже с IV в. сиракузяне пытались включить Мессану в область своего господства. Ни одна из этих попыток не увенчивалась длительным успехом. Это не сумел сделать и Гиерон, который продолжал следовать традиционной политике сиракузян в отношении мессанцев.
Новая нота в борьбе вокруг Мессаны появилась тогда, когда с 280-х гг. ее властителями стали не граждане города, а оскские солдаты. Эти так называемые мамертинцы (такое название они получили от имени италийского бога войны Мамерка) были наемниками Агафокла. После смерти своего нанимателя они завладели Мессаной и убили либо изгнали прежних жителей. Негативный имидж этих ландскнехтов хорошо служил целям Гиерона, который смог выступить в роли передового борца за дело греков и так лучше скрыть свои державные цели. После поражения, которое он потерпел в первом столкновении в 271 (?) г. у Киамосора, он одержал победу в 269 г. в сражении у Лонгана. А когда теперь Карфаген в лице своих полководцев вмешался и не дал Гиерону завладеть Мессаной, это соответствовало традициям его политики. Гиерон был вынужден уступить карфагенскому давлению и возвратиться в Сиракузы, ибо карфагенские силы превышали его армию.
Гиерон свои планы только отложил, но не отменил. В 264 г. он возобновил войну против мамертинцев. Он достиг Мессаны и начал осаждать город. Мамертинцы снова обратились к карфагенянам с просьбой о поддержке, и те ее оказали. Офицер по имени Ганнон защитил город, расположив в нем гарнизон. Гиерон снова возвратился в Сиракузы.
Если до сих пор военные столкновения проходили в соответствии с традиционными правилами игры за господство над Сицилией, то в 264 г. они приобрели новое измерение в результате вмешательства римлян.
Поскольку Рим своим вмешательством в сицилийские дела, казалось, сделал первый, но решающий шаг в достижении мирового господства, то уже в древности оживленно обсуждались вопросы, связанные с этим событием, и прежде всего — вопрос о виновнике войны. Дискуссия о событиях 270–264 гг. и сегодня еще не завершена. Отсутствие согласия современных историков во многих вопросах, имеющих отношение к началу I Римской войны, прежде всего связано с тем, что античные историки описывали эти события весьма тенденциозно.
Если мы доверимся только изложению Полибия, то присоединимся в основном к взглядам раннего анналиста Кв. Фабия Пиктора, ибо Полибий, как кажется, при создании той главы, в которой речь идет о начале I Римской войны, опирался преимущественно на произведение Пиктора, который написал свой труд около 200 г. в проримском духе. Если же мы последуем только описанию, данному Диодором, то воспроизведем карфагенский взгляд на вещи, потому что Диодор использовал в качестве оригинала произведение или Филина из Акраганта, или Силена из Кале Акте, а они оба писали с позиции, дружественной Карфагену. А приняв только высказывания византийского писателя Зонары, мы встанем на «национально-римскую» точку зрения анналиста, так как Зонара сокращал труд Диона Кассия, а тот, свою очередь, воспроизводил произведение некоего анналиста. Большинство современных историков, во всяком случае, наибольшее доверие оказывают описанию Полибия, и прежде всего потому, что как историк он пользуется хорошей репутацией, а раннеанналистический историк Пиктор, чей труд служил оригиналом для Полибия, может, как кажется, претендовать на большую достоверность, чем его анналистический коллега (говорящий у Зонары).
