Если бы можно было строить ответ на высказываниях историков, писавших в христианскую эпоху, то ответить на вопрос о мотивах принятия римлянами просьбы о помощи мамертинцев можно было бы относительно спокойно. В то время как Флор говорит о «жадном желании» римского народа завладеть «чрезвычайно жирной добычей», какой была Сицилия, а Ампелий называет наградой за войну «овладение Сицилией и Сардинией, чрезвычайно плодородными островами», Дион Кассий считает, что оба государства проявили «все большую жадность» и «страх» и такое поведение затянуло их обоих в водоворот войны. Однако ясно, что подобные соображения никак не проясняют политические движущие причины событий 264 г. Единственный твердый путь, на котором можно достичь цели при анализе политических мотивов римлян накануне I Римской войны, — это рассмотреть факты в их взаимосвязи и из этого делать соответствующие выводы. Во-первых, прежде всего надо отметить, что в 264 г. римляне переправились на Сицилию с войском, состоявшим только из двух легионов. Тогда они явно рассчитывали, что будущие военные действия, во всяком случае действия в 264 г., будут иметь ограниченный масштаб. Во-вторых, из сообщений Диодора и Зонары, которые в этом пункте вполне достоверны, мы узнаем, что римский авангард занял Мессану еще до прибытия туда Кавдика. Почему Полибий или стоявший за ним Пиктор ничего об этом не говорят? По-видимому, потому что здесь ясно утверждается, что враждебные действия начали римляне, хотя и без объявления войны. В третьих, когда Кавдик уже находился в Регии, карфагеняне прислали посольство в Рим, чтобы предотвратить начало войны. Ничто яснее не доказывает, что карфагеняне не хотели этой войны. В четвертых, перед переправой из Регия Кавдик через послов заявил Гиерону, что римский народ не хочет воевать с ним. Если это сообщение Диодора соответствует истине, а в этом нет оснований сомневаться, Рим (во всяком случае, в этот момент) намеревался воевать не с Гиероном, а с Карфагеном. Это противоречит утверждению, что римляне намеревались выступить только против Гиерона и лишь в ходе военных операций вопреки своим ожиданиям и желаниям ввязались в военные действия против карфагенян. В действительности они хорошо знали, что им предстоят военные действия именно с Карфагеном. О размахе будущей борьбы они, однако, не имели никакого представления.
Вмешательство римлян в сицилийские дела, конечно, не имело ничего общего с заботой о свободе оскских наемников. Но если они испытывали страх перед размером опасности со стороны Карфагена, как нас хотят уверить Полибий или Пиктор, то можно ли говорить не о наступательной, а об «оборонительной» войне со стороны римлян? Все изложенное выше показывает, что и это предположение маловероятно. Фактическое поведение римлян приводит скорее к мысли, что Диодор и его последователи не были столь уж неправы, когда говорили об «алчности» римлян как об их определяющем мотиве. Даже если эта «алчность» в 264 г. была довольно ограниченной, она все же существовала. В ходе последующих военных действий Рим с возрастающей интенсивностью выражал намерение завладеть сокровищами большей части Сицилии. В первую очередь экономические причины определили, что Сицилия становится объектом римского империализма.
Почти сразу в 264 г. начались военные действия между Карфагеном и Римом. Доминирующая морская держава и самая сильная сухопутная держава Западного Средиземноморья столкнулись в авантюре, последствия которой предвидеть было невозможно.
