Сегодня в Манеже концерт Курехина – на белом мраморе (кажется, искусственном)79. Это не то, что делалось им прежде, это настоящий «поп», которому бессмысленно противостоять. Синтезатор сделал Курехина всесильным. Африка – лицедей и сюрчеловек, что-то вроде видеокассеты. Бутман (сакс) – виртуозен и музыкален – иногда не совпадает с тем, что делают коллеги по группе. Он играет музыку, но не себя. Курехин делает музыку, оставаясь ее алхимиком. В этом разница. Он, Вампилов и другие (ГТЧ) играли себя. Теперь дистанция через юмор, пародию, балаган и обыденность, которую лишь подчеркивает пальма на выбритой голове лицедея. Все это близко московским сатирикам – Пригову, «мухоморам»…
Цитат немного, стилизации – почти цитаты, дозируется лишь то, что вызывает «вибрацию» слушателей – ретроспектива, ритм, сентимент. «Поп» – тот постмодерн, который завлекает индивида в гедонистическую ловушку.
Курехин перестал «угрожать», он смягчил нападение контрастов, композицию назвал «Последний вальс Пушкина». Но не Пушкина он сделал Петрушкой, а голос, читающий: «…то как зверь она завоет, то заплачет…» – фразу обрубает, искажает, заедает – аналог картинки Гаврильчика «Руслан и Голова». Размышления о поэзии… Это и мои охранники, которые в рассказе «Верните аисту перья» говорят о поэзии. От голоса к лицедею с машинными движениями – к «человеку без качеств». А кто же тот, который пародирует, импровизирует? Что он может сказать о себе? Ничего, почти ничего. Анатолий (Родион) Заверняев80 пробовал представить «поп» Курехина как маску экзистенциального бунта – получилось кривляние и пародия.
«Поп» – это отсутствие субъекта как такового, не «субъект», а «механика», осевшая в индивиде популярная музыка.
6 сентября
Литературоведение продолжает быть уверенным, что существует канон, по которому может производиться неограниченное число гениальных произведений. Производиться множество произведений может, но для этого нужно уничтожить слово «гений».
7 сентября
Долго сидел у Чирскова. Он сказал, что сейчас время хаоса, неопределенное, и он решил поберечь свои силы, и поберечь посоветовал мне. Внутренне я согласился с ним. Хотя предчувствую, что уже сейчас мы оказались неспособными использовать открывшиеся возможности. Что-то стронулось в сознании. Но то, с чем нам придется иметь дело независимо от того, к чему мы и другие будут готовы, – это нищета страны.
Я живу почти на 100 процентов своей активности – разбросанной, но адекватной неопределенности, окружающей нас. Перераспределение сил возможно и нужно.
