Поэт и переводчик Сергей Магид 1960-е годы отнес к «коллективистскому самосознанию», которое преобразовалось в «индивидуалистическое». «Очевидно, 1980-е годы – годы индивидуалистического сознания, когда в ситуации беспочвенной, в ситуации изжития большинства философских теорий, пришедших к нам с Запада и Востока (тот же дзен-буддизм), одиночки на ощупь ищут свой путь и свою позицию».
Дискуссия разгорелась и на тему «теории малых дел» («нет сильных личностей», «нет порывов», «каждый должен стать ремесленником» – В. Антонов; возражение – «смелый журналист нуждается в смелом журнале, смелый журнал в смелом издательстве, издательство в смелом читателе и т. д.» – Б. Иванов). Я считал, что в докладе стоило рассмотреть структуры общества, в котором шли неоднозначные процессы, например разложение служащего сословия (к которому относились члены Союза писателей и художников и другие).
Можно было бы в характеристику 1960-х годов добавить, что это десятилетие было временем определенных шатаний в политике и искусстве («оттепель»), выделение из служивой интеллигенции – независимой, взявшей на себя драматическую роль представлять общественные интересы перед тоталитарной властью (А. Сахаров, А. Синявский, в Петербурге – Р. Пименов, Э. Орловский, Д. Дар…).
Полемика на темы, инициированные докладом А. Кобака и Б. Останина, не ограничилась выступлениями на трехдневном симпозиуме – кто мог тогда предположить, что дискуссия будет продолжаться в 1986 и 1987 годах; два самых представительных в культурном движении журнала «Часы» и «Обводный канал» примут в ней участие.
Поводом к ней послужила продолжающаяся полемика на тему специфики культурного развития России последних десятилетий. В одном из выступлений Сергей Магид охарактеризовал это время с точки зрения политических событий, что, с моей точки зрения, было неудачным, поскольку богатая и сложная картина культурного развития десятилетий свелась к «разряженному ряду политических событий». На мою реплику Владимир Ханан ответил статьей «Круги на почве культуры», после которой тема полемики переместилась в определение культуры – культуры вообще и культуры национальной. В статье «Национальное сознание… тупик или спасение?»66 я рассмотрел культурное движение с точки зрения реализма и исторической фактичности, – любая другая точка зрения будет уводить от существа дела в общие рассуждения.
В самом деле, за спиной культурного движения осталось четверть века осознанной дистанции от политики. Суть была не в том, как объяснил эту позицию один из писателей: заниматься политикой было опасно и поэтому… художественным творчеством занялись трусившие (сообразно этой логике люди идут воровать, а не в политику потому, что за «политику» сроки дают большие), – советская культура была культурой другой эстетической ориентации, ценности которой были враждебны человеческой личности. Мне уже приходилось писать, что «неофициальная культура» – это культура становления личностей ее участников, и этот процесс не был собственностью только молодой художественной интеллигенции. Каждый, кто провел разграничительную линию между собой и тоталитарной системой, осознавал себя человеком прежде всего независимым. Я цитировал Глеба Горбовского:
Пережившие эту внутреннюю революцию выносили в себе «право быть собой» и «право всех быть собой». Шестидесятники создали среду с иммунитетом к жизни как государственной службе, с ее притязаниями всем управлять. Никакая тоталитарная идеология не могла в ней рассчитывать на успех.
Некоторое количество лет назад передо мной возник вопрос: может ли в этой стране, в эту эпоху существовать независимая гуманитария, существовать и развиваться? Для того чтобы проверить эту возможность, я пустил бумажный кораблик – «Часы» – и стал со своими друзьями создавать микромодель свободного литературного дела. Для меня, как для агронома, «почва» – реальность, а не идеологический муляж. Культурное движение я рассматриваю как эксперимент, и нужно быть слепым, чтобы отрицать все его завоевания.
