– Разрешите, товарищ полковник?
– А, Юрьевич, заходи. Ты кстати о бане что-нибудь знаешь? – не отрывая глаз от рисунка, поинтересовался он.
Несмотря разницу в возрасте и служебном положении их отношения были теплыми, далекими от субординации, сохранившимися еще с оперских времен, когда Махортов и Калинин были равными по должности и могли позволить себе подшучивать друг над другом.
– Да практически все, Михалыч.
– Интересно, интересно, – Махортов посмотрел на подчиненного поверх очков. – А ну-ка взгляни, правильно ли я рисую дымоход?
– Какой дымоход? При чем здесь дымоход, – удивился Калинин и подошел вплотную к своему начальнику, держа в руках лист бумаги.
Теперь настала очередь удивляться и Махортову:
– А как ты собираешься дым из бани удалять? Не почерному же топить ты собираешься?
– Во-первых, я топить не собираюсь. Хожу в баню, где уже натоплено, и температура в парилке зашкаливает за сто градусов по Цельсию. Я начинаю с обрызгивания стен и запаривания веника. А во-вторых…
– Ты чего, Юрьевич, мне мозги компостируешь. Я тебя спрашиваю: «Что ты знаешь о бане», ты мне отвечаешь: «Все». А в итоге рассказываешь всякую дребедень. Как париться, я и без тебя знаю.
– Вы тогда, Владимир Михайлович, изъясняйтесь как нужно. Дескать, что ты, Калинин, знаешь об устройстве бани? Я тогда отвечу: «Ни хрена я не знаю», потому что первое мое образование – артиллерист, а не строитель или архитектор какой-то там. Вот про накатник и откатник артиллерийского орудия могу рассказать, а про баню – ничего, – Калинин развел руки в стороны и втянул голову в плечи.
– Тогда что ты пришел? Отвлекать меня от работы? У меня видишь, сколько дел? – Махортов кивнул головой на заваленный бумагами стол.
– По делу я пришел. Вот почитайте, – Калинин положил перед Махортовым лист бумаги с напечатанным текстом.
– В отпуск, что ли собрался? Так у тебя по графику, по-моему, ноябрь стоит.
– Да вы прочтите! – охрипшим от волнения голосом пробубнил оперработник.
Махортов углубился в чтение, которое его не обрадовало. Его лицо вначале отобразило изумление, затем приобрело суровые очертания.
– Ты что это серьезно? – не поверил он.
– Куда уж серьезней, Михалыч. Разочаровался я в службе. Выслуги у меня достаточно. Пенсия приличная. Работу себе найду. Не пропаду, короче.
– А как же семья? С Ольгой разговаривал?
– С семьей этот вопрос согласован. Перспективы дальнейшей службы я не вижу.
– Может, годок-другой послужишь, а там ситуация по тебе стабилизируется. Высокое начальство поменяется, а? – просящим тоном предложил Махортов.
– А какой в этом смысл, Михалыч? Время бежит, надо еще успеть следующую половину жизни прожить.
– Эх, – вздохнул Махортов, – Поверь мне, Юрьевич, ты здорово ошибаешься. Оперская работа – это ж твое призвание! Вот уволишься и засядешь клерком где-нибудь, даже за большие деньги. Но пройдет немного времени, и ты начнешь жалеть об этих стенах… А еще через месяц начнешь подумывать, что совершил самую глупую ошибку в своей жизни.
– Может быть, а может, и не начну. Проблема в том, что дембель, как говорили солдаты-срочники, неизбежен, как крах империализма. Ты что думаешь, до смерти в этом кабинете сидеть?
– Ну сколько бог даст и начальник разрешит, буду сидеть.
– А если начальник не разрешит после пятидесяти годков? Что будешь делать?
– В народное хозяйство уйду.
– Вот, Михалыч, оказывается, все дороги ведут в Рим, то есть в народное хозяйство. Днем раньше, днем позже, но все мы обязательно завяжем со службой и окажемся либо в народном хозяйстве, либо на завалинке или, на худой конец, на погосте.
– Тьфу, на тебя, – Махортов перекрестился. – Ну как знаешь, Юрьевич. Я-то по старой дружбе рапорт подмахну. А вот как вышестоящее руководство на это посмотрит?
– Буду сам это самое руководство убеждать. Ты уж подпиши и дай моему рапорту ход. Главное в бой ввязаться, а там посмотрим. Решение, взвешенное и обжалованию не подлежит.
– Хорошо, – Махортов взял ручку и вывел резолюцию: «Ходатайствую по существу рапорта подполковника Калинина», а потом расписался, поставив внизу дату. – Только просьба к тебе огромная, ты уж тот срок, который тебе до приказа директора положен, дослужи без нареканий.
– Конечно, Михалыч! Вы же меня знаете, – перейдя на официальный тон, заверил Калинин и, развернувшись, вышел из кабинета.
Сразу за дверью его настроение заметно улучшилось, словно гора свалилась с плеч, однако в глубине души он понимал, что это временное явление, потому что хорошо там, где нас нет.
Зайдя в свой кабинет, он позвонил домой. Жена взяла трубку.
– Все отдал я начальнику рапорт на увольнение, теперь придется ждать… Сколько, сколько, не знаю… Ничего я не жалею… Все, не заводи… Дома разберемся… Все, мне некогда…
