В этом дрожащем потоке света и красок сидят, отделенные от публики узкими решетками из палочек, самые красивые японские женщины. Волосы их уложены в прелестные прически, лицо, согласно обычаю страны, сильно накрашено и напудрено, и они одеты в лучшие произведения японской шелковой индустрии. Кимоно из материи темного, насыщенного цвета, вокруг стройной талии – «оби», пикантно оттеняющий по цвету кимоно. Поразительно красивые картины следуют одна за другой. Рельефные украшения и обстановка меняются от одного дома к другому. В одном месте – пестрая, красочная обстановка в наиболее современном молодом стиле, с девушками в платьях из материй в больших цветах. В другом – мебель из японского черного дерева, мебельная материя и ковры темного цвета, и на них нежно выделяется мягкий гелиотроповый цвет кимоно. Затем опять на ярком золотом фоне – блестящий черный цвет одежды, точно темная рама, оттеняющая бледное, нежное личико djoros.
По 10-20-30 сидят девушки в своих золотых клетках без движения, одна подле другой длинными рядами на полу, покрытом коврами. Внимательно осматривают они острым взглядом шумящий кругом живой поток, не расставаясь в то же время с зеркальцем, пудреницей и румянами. Крошечная трубочка – после обязательных трех потягиваний – непрерывно опоражнивается.
Молча сидят эти прекрасные изображения пагоды. Изредка только обмениваются они словом между собой, еще реже – с внешним миром. Ничто не оскорбляет взгляда непристойностью, ничто не шокирует изумленного иностранца, которого часто приветствуют ласковым кивком головы или дружеским жестом узкой руки. Женская честь не пятнается здесь в пошлой, безобразной форме. От этой современной женщины веет на нас дыханием того эллинского, античного воззрения на любовь и чувственные наслаждения, которое видело благородство полового инстинкта не в шаткой благопристойности, т. е. не в вопросе звания, а в сочетанном с красотой достоинстве личности. Здесь этот идеал осуществлен».[427]
Мимо блестяще освещенных, постоянно сменяющихся картин, многотысячная толпа скользит в тени улиц, с шутками и звуками восторга на устах. Мы плывем, увлекаемые общим потоком, вдоль спутанных улиц и переулков. Уже наступила полночь и восторг толпы возрос до дионисьевского дифирамба. Из освещенных открытых окон раздаются звуки пенья с аккомпанементом гитары. В чайных все усиливается шумное веселье.
Мы возвращаемся к нашим экипажам и на обратном пути опять так же дико гоняемся по Токио, над которым уже спустилась ночь. Мы невольно задумываемся над странным миром, открывшимся здесь нашим глазам. Кругом непроницаемый мрак. Но там, далеко, небесные облака слабо отражают сияющее море света Иошивары. И сквозь ночную тишину доносится оттуда гул голосов, сливающийся в дикий, тупой крик вакхического сладострастия. Это не крик отдельных лиц; это инстинктивный восторг целого народа, беспрепятственно предающегося своим чувственным наслаждениям».
Гигиенист Карл Френкель,[428] хотя и несколько менее восторженно, также превозносит живописное впечатление Иошивары, и что «почти непонятно для нас, европейцев, царящий там приличный тон». Что оборотная сторона медали, выставка несвободных людей в позолоченных клетках, представляет для европейца нечто «ужасное»,[429] невозможно, конечно, оспаривать. Но для нас здесь важно. подчеркивание лишь того обстоятельства, что в японской проституции преобладает художественный элемент, тесная связь и значение которого для проституции вообще и для продолжительности ее существования, в частности, не может подлежать сомнению.
