Училище рекламных ботов, в котором длились мои мучения, снаружи походило на длинный барак времён второй мировой войны, но под землёй простиралось на квартал вширь и на три этажа вглубь, как зловещий айсберг из чёрного кирпича. Говаривали, что нижний ярус, в котором находились наши ученические кельи, покоится на скале и даже частично вырублен в ней. Это будоражило меня, и я то и дело пробовал удостовериться в реальности скалы, отколупывая в разных местах обои — но под ними всегда лежал ровный слой штукатурки, и ни чёрного кирпича, ни вулканического камня не было видно. Я простукивал стены косточками указательных пальцев до боли и ссадин, и звуки мелодично менялись от угла к углу — но как понять, где скала, где гипс, а где потайная каверна? И не вымышлена ли нерушимость? Устав от бесплодных догадок, в пятницу после обеда я поехал на автобусе в строительный супермаркет и спросил у продавцов, чем принято откалывать штукатурку. Они порекомендовали мне шикарную бронзовую кирку, тёмно-коричневую, тяжёлую, с приятной гладкой ручкой, но она была слишком велика для моей тесной комнатки и наверняка учинила бы в ней непоправимые разрушения. Вместо неё я приобрёл тускло-серое зубило и стройный молоток с раздвоением на изысканно загнутом конце. Чтобы замести следы, я вернулся в училище на маршрутке, промаялся до полуночи, когда все уснули, прождал для верности ещё полчаса и начал аккуратно тукать, прямо за изголовьем. Я старался попадать в такт тиканью часов в коридоре, тик-так, тук-тук. Штукатурка была добротная, почти в палец толщиной, а сразу за ней оказались осиновые доски, сухие-сухие, с мелкими ломкими сучками. Здесь была бы уместна дрель с кольцевой пилкой, но я не спешил. За час и сорок минут я выбил из доски прямоугольник примерно ин-кварто и осторожно извлёк его. За доской безвольно бугрился рыхлый известняк, и теперь работа пошла споро. Я быстро погружался в тёмную нору, изредка с раздражением прерываясь на выгребание песка. Сыпучая куча на полу росла, время бежало, и силы стали понемногу оставлять меня. Не надеясь добраться за одну ночь до глубинного вулкана, я уже начал подумывать об отдыхе, как вдруг зубило провалилось, рука дёрнулась, и молоток больно попал по косточке. Тайная пещера! Слизывая грязные слёзы, я расширял дыру, пока не смог просунуть туда руку и голову. Принюхавшись, нет ли гремучих газов, я зажёг лампу и тут же зажмурился от сильного отблеска. Внутри каверны, сияя белым мрамором, стоял бюст Иммануила Канта, утопая в щедрых россыпях бирюзы и зелёного турмалина. Да, я был везунчик, а это был он — настоящий полудрагоценный клад!
Мой брат Колик рассказывал, что однажды попал в камеру с директором школы, не нашим, конечно, а другим. Директор сидел на корточках у стены, погружённый в грусть, и слёзы блестели за стёклами его очков. Колик присел рядом, угостил директора черноплодной рябиной, и тот со вздохом поведал ему свою печальную и поучительную историю.
Директор, оказывается, очень любил свою работу и детей — и больше всего на свете хотел, чтобы они выросли хорошими, добрыми людьми. И, когда ему доверили целую частную школу, он придумал оригинальный воспитательный план. Всем известно, рассказал он Колику, что в стадии становления подростки неизбежно бунтуют против окружения. И эту мощную энергию бунта можно использовать! Как? Ты сам подумай: если окружение справедливо, демократично и благополучно, то бунтари становятся панками, первертами и футбольными фанатами. А если вокруг царизм и неравенство, то бунтари — декабристы и поэты. Таким образом, необходимо изолировать школу от внешнего мира и создать внутри самые отвратительные, грязные, подлые порядки, наподобие «120 дней Содома», только с уроками. Чем хуже, тем лучше. Тогда на выходе получатся чистые, светлые, радостные личности, открытые труду и творчеству!
Заинтересовать педагогов-коллег новым методом не составило труда, спонсоры и благотворители одобрили, родителям наобещали небывалых взлётов, не вдаваясь в подробности — и эксперимент начался. Однако его ожидал сокрушительный провал в первый же год! Директор почему-то не учёл, что к бунтарству склонен вовсе не всякий подросток. В тот год абсолютно все детки оказались конформистами! Немного попривыкнув, они с большой охотой предавались подлостям, взаимным издевательствам и самым гнуснейшим извращениям. И на рождественских каникулах продемонстрировали свои порочные увлечения родителям. И на Новый год за директором пришли приставы.
Но директор всё же не оставлял надежды по выходу из тюрьмы доказать разумность своего метода. Необходима сепарация и сегрегация, сказал он. Нужно устраивать детям подробные тесты, а потом конформисты — налево, в обычную школу, бунтари — направо, в мою.
