9 мая папа как всегда встал рано и сразу вырядился в парадный тёмно-синий костюм, тяжёлый от обилия орденов. В приподнятом настроении он пружинисто прохаживался между столами, пощипывал усы и командовал сервировкой: картошечку сюда! морковочку туда! цветы разбить на две группы! фрукты пирамидками! спину ровно, Толик! живот втянуть! убрать рок-н-ролл, включить Героическую симфонию! Ролли, роллтон ещё рано! салфетки домиками! где рыбные вилки? так вас разэтак! надуть шарики!
В этот день собрались все: мама оторвалась от поклонников-декадентов и томно царила рядом с папой во главе главного стола; Колик в белоснежных спортивных штанах лихо откупоривал бутылки; Толик с женой и дочками сновал с террасы на кухню, принося всё новые и новые блюда, солонки и перечницы; Валик с таинственным видом поставил у стены свёрток с подарком папе, судя по форме — своей новой картиной; Хулио, не в силах разлучиться ни на миг с новой любовью, привёл её с собой — деву чарующей красоты и юности, вызвавшую у мамы ревнивые взоры.
Ровно в двенадцать папа с грохотом стула встал и поднял бокал с шампанским. Все замерли. Тишина. Белые собачки спрятались под стол и осторожно выглядывали.
— Я, — папа сделал паузу для пущей торжественности, — Я, дорогие мои детки, прошёл всю войну! Я дрался храбро. Вы можете мной гордиться. Бил врага в хвост и в гриву! Гнал гада до самого Берлина! Показал фрицу кузькину мать!
— В каких войсках ты сражался, хани? — светским тоном осведомилась мама.
— Показал, говорю, фрицу кузькину мать! Тост нельзя перебивать, — он положил маме руку на плечо, заглянул в бокал и немного помедлил, всё-таки сбившись. — Так что это я говорил? Ага! Подумайте: если раз за разом провозглашать тост за победу, то не будет ли это выглядеть слишком самонадеянно и самовлюблённо? Или напротив, слишком трусливо, будто мы, дрожа от страха, твердим мантру-оберег? Или даже с такой точки зрения: фрицы ведь тоже пили за победу, однако не победили, не так ли? Таким образом, чтобы уравновесить перекошенность и спасти одним выстрелом множество зайцев, я поднимаю этот бокал за поражение! Ура!
Дева, приведённая Хулио, засомневалась и бросила несколько быстрых взглядов по сторонам: как мы воспримем? Но нам было не привыкать! Мы и глазом не моргнули, и завопили: Ура! Ура! Ура!
В те времена, когда Валик зарабатывал на жизнь портретами, мы с братиками любили сидеть у него в мастерской, за японской пергаментной ширмой, лизать сладкую акварель и подглядывать за живописуемыми заказчиками. Кого только у Валика не перебывало! И генералы, и телеведущие, и модные журналисты, и крепкие морячки. Например, одно время к нему повадился ходить писаться неприметный человек с соседней улицы, по профессии учётчик. Он приходил примерно раз в месяц, и однажды мы застали его. Он переоделся в чистое и около часа позировал на драпировках молча, постепенно мрачнея, мрачнея — и наконец начал жаловаться.
— Видите ли, я очень простой человек. Вам может это показаться незначительным, но вы не представляете, до какой степени я пропитан простотой. Я намного проще, чем вы или кто-нибудь другой, очень намного. Меня это тяготит страшно! Совершенно невозможно примириться. Скажем, посмотрю что-нибудь из Антониони, и весь день хожу мрачен: вот какие бывают люди, не то что я. Отчего же я такой постыдный? Состою из простых желаний почему? Поесть, поразвлечься, поспать? А если посетую друзьям и подругам, так те стараются утешить по-разному: одни говорят, что все режиссёры — позёры, другие, наоборот, что не всем же быть грандиозными, третьи — что лишь в простоте и есть истина, четвёртые — что вовсе не так я прост, как кажется, пятые — что сложность, если разобраться, ни что иное как психоз. И, согласитесь, тот факт, что все эти рассуждения разнятся, свидетельствует об их неверности. Разве нет? И, выходит, никакого утешения мне нет и быть не может: я прост, и точка.
Но на этом он не успокоился, и принялся кропотливо возводить уже собственные умозаключения, хитроумно оправдывающие простоту, а затем торжественно низвергал их. Похоже, он готов был изливаться часами. Валик посматривал на нас и наклонял голову, как бы говоря: вот так всегда! Мы с братиками с презрением разглядывали его лицо из-за ширмы: нос, лоб, брови — простецкие, незамысловатые, болезненно озадаченные. Когда Валик вышел в уборную, мы выскочили и надавали учётчику несильных, но унизительных подзатыльников и оплеух. «Пошёл, пошёл отсюда!» Сразу осознав свою беззащитность, он схватил пиджак и бросился к выходу, а мы подгоняли его пинками. «Убирайся!» Выскочив на крыльцо, он стукнулся лбом о низкую балку козырька и взвыл, а мы посмеялись и хлопнули дверью. Валик, вернувшись, одобрил нас и поблагодарил: «Терпеть не могу ему подобных; спасибо вам, братья».
