— Знаете, детки, сколько труда на них положено? — говорил папа особенным голосом, открывая один из Политехнических Словарей и поглаживая тонкие страницы морщинистыми пальцами. — Чтобы сделать листики, китайцы ранней-ранней весной начинают растить рис, босиком в ледяном снегу. Когда рис вырастает, его варят в кашку и раскатывают в лепёшку, очень-очень тоненькую. Потом посыпают солью и сушат под солнцем.
— А зачем солью, папа? — спрашивал Толик.
— Чтобы червячки не вывелись, сынок. И вот когда высохнет рисовая лепёшка, её нарезают на листики. А пока китайцы нарезают, китайки собирают: чернику, ежевику, смородину и давят из ягод сок для чернил. Потом самый умный китаец берёт железные буковки, макает их в чернила и отпечатывает на страничках. Это самая важная работа, потому что ошибиться ни в одном слове нельзя.
— А откуда китаец знает по-нашему, папа? — удивлялся Колик.
— У него есть такой особенный образец, сыночек. Называется эталон. Он смотрит в эталон и подбирает нужные буковки. Видишь, как ровнёхонько? — папа вёл ногтем по строчке. — Этому долгие годы учатся. А потом нужно сшить странички, чтобы получилась книга. Видели, как сахарную вату делают? Вот и ниточки так же делают, только не из сахара, он хрупкий, а из картофельного крахмала. Когда книга сшита, сгущают огуречный сок и получают эластичную кожицу. Из кожицы делают обложку. Потому что без обложки Словарь истреплется быстро.
— Получается, что Словарь съедобный, папа? — догадался Валик.
— Да, сынок. Только нужно следить и не дать ему развариться. Хотите попробовать? Тогда давайте-ка живо! Валик, беги за водой, Колик, тащи из подвала казан, Толик, нарви укропчика, Хули, чисти морковь, Ролли, разводи огонь. К маминому приходу как раз поспеет!
В конце весны и начале лета у нас появлялось много новых людей — коммивояжёры, ремесленники, артисты, проповедники, музыканты, терапевты — они держали сезонный путь через наш город на север, каждый по своей особенной надобности. Уставшие и голодные, они заглядывали загорелыми лицами к нам через забор, и мы часто пускали то одного, то другого отдохнуть и подкрепиться, в обмен на рассказы о далёких странах и необычайных приключениях. Однажды мы принимали у себя человека, который назвался волшебником. «Ты фокусник?» — уточнили мы. «Нет, я именно волшебник». Носатый, черноволосый, в рубашке со стоячим воротником и широких джинсах, он с большим удовольствием пил квас и поглощал мамины кексы, откусывая сразу по половине. Мы попросили его продемонстрировать своё искусство, и он не отказался, но предупредил, что волшебство требует больших затрат энергии, и ему нужно будет съесть много жирного. Самым жирным у нас на кухне оказалось горчичное масло, и волшебник, вздохнув, спросил хлеба — потому что просто масло не полезет. Он отпивал глоток масла, закусывал чёрным хлебом и снова стоически глотал. Он осилил две кружки и сказал, что больше не сможет — теперь уж как получится, так получится. Волшебник долго вытирал рот салфеткой, как бы раздумывая, а потом положил перед собой алюминиевую ложку и начал делать над ней сложные магические пассы. Было видно, что ему непросто: на висках вспучились вены, а на лбу выступил пот. Через минуту или две ложка вздрогнула, и её передний край стал искривляться, волниться, зазубриваться. Мы поняли, что ложка скоро превратится в вилку, и радостно захлопали в ладоши. Но волшебник больше не мог, его руки упали, и он обессиленно откинулся на спинку стула.
— А что ты ещё умеешь? — мы дёргали его за рукав, не давая отдышаться.
Он устало пожал плечом.
— Ничего.
— Только вилку?
— Да.
— И всё?
— Всё.
— Но какой в этом толк?
— Никакого. В настоящем волшебстве никогда нет толка. А если толк вдруг появляется, то волшебство пропадает. Вот так-то, детки.
Мы вопросительно посмотрели на папу, и они важно кивнул, подтверждая слова волшебника.
Однажды, когда мы пили компот, мой брат Валик, художник, встал из-за стола и заявил: я глубоко презираю фотографию как искусство. Это было немного неожиданно, и мы осторожно спросили — почему?
— Потому что это искусство пассивных наблюдателей, не способных на созидание. Искусство выбрать прямоугольный кусочек бытия и нажать кнопку! Искусство раздвинуть руки и ноги! Искусство прожекторов и фонариков! Искусство делать множество копий в надежде, что на одной из них сложится удачная композиция! Жалкое малодушие, стремящееся к беспроигрышности. Искусство выдержки и диафрагмы! Искусство воровства у природы. Слышите? Все фотографы — мелкие воришки! Даже дизайнеры и архитекторы, низкие ремесленники, и те творят. А эти?
— Но Валик, позволь, а как же…
