Я всё успел вовремя: как раз стук в дверь. Войдите! — пропел я по-женски. Мой голос дрожал, но он не заметил. Сопя и массируя пах, Белый Охотник вошёл. Неловко задвинув за спиной дверь, он начал раздеваться, звеня пряжкой. Нельзя было допустить ни малейшего промаха. Точным движением я стянул со стола стакан в подстаканнике, выплеснул чай под подушку и сунул следом стакан. Белый Охотник уже ощупывал мои колени, и я поднял их, раздвинул как можно шире, а меж ног, на месте прелести, пристроил тёплый подстаканник. Он уже налёг на меня и пытался поцеловать в губы, но я уворачивал голову. Милая, милая, — шептал он, щупал мою грудь и всё возился, всё пристраивался поудобнее. От него пахло яичницей и творогом, и я тянулся носом к окну, к тоненькой ниточке сквозняка. Наконец он задвигался, взрыкивая и вминая меня. Я считал до тридцати, считал до шестидесяти, считал до девяноста. Он всхлюпывал, охал, причмокивал, покусывал меня за шею, но я терпел и считал. И вот, сосчитав до трёхсот, когда он уже стонал, дрожал, а с носа его капали капельки, я откашлялся и произнёс своим обычным голосом, громко и внятно:
— В подстаканник?
Да, я застал его врасплох! Он застыл, потом вскочил, взвыл, содрал с себя подстаканник, закрутился в по купе, сметая невидимые во мраке предметы и проклиная свой позор. Потянувшись, я включил свет. Ха-ха-ха! Посмотрите на него! В подстаканник! Теперь, в унижении, он стал слабым и маленьким, каким-то бледным заморышем. Скорчившись, он забился под стол и прикрывал голову мокрой газетой. Конечно, я мог пощадить его, но ради чего? Тем более что проводница уже подавала мне свой железнодорожный фонарь. Взвесив его в руке — тяжёлый, налитый железом — я размахнулся и со всего плеча припечатал белое тельце.
Иногда наша мама отворачивалась, начинала плакать, плакать, уходила куда-то в угол, в старое кресло. Это было так, будто всё в мире хрустнуло, испортилось и встало — невозможно было ни играть, ни веселиться. Мы обступали её и хмуро молчали, не решаясь спросить. И она скоро спрашивала сама: вы не сердитесь на меня?.. За что же, мамочка! — восклицали мы. За то что я вас родила и вы живёте?.. Что ты, нам нравится! — заверяли мы её. Просто вы ещё не всё знаете — и она плакала ещё горше — ведь вам придётся умирать… Ну и что же, подумаешь, раз и умер! Жизнь долгая, а умирать быстро! Нет… можно так умирать, что дольше жизни покажется… Мамуля, смеялись мы, и это всё, что тебя тревожит! Уж будь уверена, мы до этого не допустим! Смотри, что мы сделаем! И Колик начинал душить Валика, а Валик театрально пучил глаза и тряс руками. Толик бежал в сени и тащил оттуда огромную двуручную пилу, а Хулио ничком ложился на лаву и оголял свою покорную шею. Мы обступали Хулио, жестоко скалили зубы и делали вид, что пилим. Мы рассказывали потусторонними голосами, как будем прыгать с балконов, нырять в омут, пускать газ, лить бензин и поджигать. Не бойся, мамуся, уж это-то мы осилим! И вот сквозь слёзы уже блестела улыбка, и мама смеялась вместе с нами, и обнимала нас, и пускалась в пляс. И снова всё приходило в движение — шестерёнки зацеплялись, будильники тикали, мы жили.
<…> Истина истиной, но Платон мне друг — так учил нас папа.
А ещё дороже — братики.
Как вы там? Узнали ли истину? Вспоминаете ли обо мне издалека? <…>
Раньше Хулио никогда не видел Годзиллу так близко. Сейчас она мирно спала, уютно устроившись в изломе стены Токио Тауэр и выставив наружу свою необъятную спину. Хулио велел Кумико ждать внизу и ничего не предпринимать, а сам осторожно взобрался на гигантский хвост и, пригнувшись, стал подниматься по сонному телу. Высокий бок впереди мерно вздымался и опадал. Достигнув рёбер, Хулио остановился, присел на корточки. До сих пор ему казалось, что кожа Годзиллы должна быть грубой, шероховатой, чуть ли не окаменевшей, и теперь он поражался её приятной тёплой упругости. «Какой я мужлан однако, прямо в ботинках… Снять, что ли… Ладно, вроде чистые…» Расставляя ноги для устойчивости пошире, он преодолел дышащий бок и, мягко ступая, двинулся по шее. Под матово-бледной кожей пульсировала голубоватая жилка, и Хулио наклонился, провёл по ней пальцем. «Совсем как у Толика на виске… А у Колика такие под коленками…» Хулио чувствовал, как в его груди растёт волнение. Лицо Годзиллы было особенно нежным, над ним витал лёгкий аромат женственности и полуденного сна. «Хулио-сан! Хулио!» — донёсся снизу тоненький голос Кумико. «Дурочка», — поморщился Хулио и нагнулся к уголку губ Годзиллы. Алые, пухлые, такие близкие. Годзилла еле слышно прошептала что-то во сне. Хулио опустился на колени, снимая с себя рубашку, лёг. Пряжка предательски звякнула. Ближе, ближе, ещё ближе. Кажется, она чувствует. Но как нежно! Ещё, ещё, вот так…
