Чтобы держаться подальше от смертей, мы с юным Хулио взяли билеты и поехали поступать в институт, воображая себя юношами Боккаччо, бегущими из зачумлённого города. Мы развлекали друг друга флорентийскими сплетнями и песенками о любви, ели вафли и пили сладкий кофе со сливками. Хулио хотел поступить на энергетический факультет, а я — на исторический. Мы представляли, как будем ходить друг к другу в гости через много лет: бородатые, плотные, в очках и толстых белых свитерах, мы будем дарить друг другу редкие минералы и коллекционные табаки. С вокзала мы взяли такси до зоопарка, чтобы посмотреть, как горилла кормит детёныша — Хулио давно об этом мечтал. Однако никакого зоопарка мы не нашли, хотя таксист сверялся по карте и клялся, что видел его здесь не ранее чем в среду. Зато мы обнаружили неподалёку приличную гостиницу: со швейцаром, глубокими мягкими диванами и пальмами в каменных кадках. Мы сняли просторный двухкомнатный номер, смыли под душем железнодорожную пыль и открыли бутылку кьянти. От вина у нас взыграл аппетит, но мы решили не терять времени на обед и ехать на экзамены. Институт располагался поблизости, в большом старинном доме с колоннами и балконами. Швейцар был тот самый, что и у гостиницы: завидев, куда мы направляемся, он обогнал нас молодцеватой рысцой и приветливо улыбался у парадного. По его словам, многие профессора уже умерли, но беспокоиться не надо, это происходит естественно, в силу порядка вещей, надеюсь, вы понимаете. Не тревожьтесь, студенты умирают реже, чем педагоги, смелее, прошу вас. Мы прошли в высокие двери, миновали ряд коричневых гробов с кисточками и свернули направо, к экзаменационной зале. За кафедрой, убранной белыми и розовыми гладиолусами, шушукались профессора, худенькие, добродушные, со светлыми от старости глазами. Мы тянули билеты и отвечали, а они постукивали карандашами по графинам и поощрительно покашливали. После экзаменов, сунув галстуки в карманы, мы с Хулио сидели в ресторане и в задумчивости смотрели в окно, на огни вечернего города. Отпустить вёсла и плыть по течению, к тихому тёмному морю, или бороться?
В середине семестра к нам приехала мама. Первым же делом она заохала и принялась нас кормить. У нашей мамы золотые руки: за считанные минуты она заварила удивительно нежную лапшу. Пока мы ели, она отчитывала нас. Посмотри на себя, Хули, на кого ты похож! Что сказал бы папа! Хулио виновато глотал. А ты, Ролли, уж ты-то! Ты должен быть ему примером — а сам? Что это? А что это? Пальцем, полным укоризны, указывала она на пятна и прорехи в моей пижаме. Когда мы сыто отложили ложки, она заставила нас умыться и причесаться. Потом мы чинно прошли в комнату. В комнате мама открыла форточку и завела разговор о внуках — она очень хотела внуков. Представляя себя молодой мамой, она начала весело кружиться, а мы сидели на диване и смотрели. Её пёстрые юбки взлетали, руки описывали в воздухе плавные фигуры, а улыбка была мечтательной, семнадцатилетней. Музыку! Хулио рылся в пластинках, выбирая наши любимые песни, я хлопал в ладоши и притопывал. Попляши, мамочка!
Славные выходные.
Но к понедельнику её кружение превратилось в резкий вихрь, руки злыми змеями взвились вкруг взбухшего живота, а вместо девичьего лица оскалилась мёртвая пёсья пасть! Сладкая италия Челентано сменилась на кровожадный рык и взвизг Deicide: Crucifixation!!! Uuuuuuuuaaaaaa!!! Клочки пены слетали с кривых клыков. Это не моя мама, это не моя мама, это не моя мама! — в ужасе всхлипывал Хулио, беспомощным младенцем дрожа у меня на груди. Подхватив его на руки, я бежал к проигрывателю. Остановить! Вырвать шнур, согнуть иглу, растоптать пластинку! По махровым коврам, по пёстрым половикам, по скользкому линолеуму. Потерпи, миленький Хули! Мёртвые молнии из чёрных пёсьих глазниц — вслед. Взрывы, пламя, прыгучие огненные пауки! Но успели — хрустнул о паркет непрочный корпус, прошипела искра по струнам бас-гитары, и всё остановилось.
Нас спасла тишина.
Я знал, что это последняя ночь в поезде, и наутро мы прибываем. И я знал, что единственный мой шанс — застать Белого Охотника врасплох. Затаившись, я ждал, а он недоверчиво посматривал на меня, опасаясь выходок. Наконец, когда он встал, похотливо подмигнул и вышел в туалет, я вскочил и приник к двери. Сосчитав до тридцати, я выскользнул и пробежал по качающемуся коридору в купе проводницы. Она читала книжку с широкой красной закладкой. Подняла на меня глаза:
— Что?
— Всё!
С размаху выключив свет, я бросился на неё, схватил за волосы, повалил на пол. Ждёшь его? Ждёшь? Отвечай! Она пищала и вырывалась, скребла каблуками о рундук. Я затолкал проводницу под сиденье и, одной рукой сжимая её космы, пристроился наверху. Свободной рукой я кое-как взбил подушку и натянул на себя простыню. Проводница плакала и пыталась меня укусить, но я как следует сжал и тряхнул: пикнешь — позвонки переломаю!
