июль — с буйными травами, в которых так славно упасть и лежать, лаская то седоватые метёлочки, то живот женщины, и волоски золотятся на солнце, и она напевно мечтает о далёкой милой родине, а в вышине летят свиристели, и кличут вдали, и качаются буйные травы,
август — с Римской империей,
сентябрь — с ранцем и чернилами,
октябрь — с Лениным,
ноябрь — с декабрём.
января не существует.»
Люблю котяток!
Когда возвращаешься с каникул на поезде или на электричке, котятки ждут тебя на перроне, нетерпеливо мяукая и протягивая игривые лапки с выпущенными коготками.
У котяток коготки острые, как иголки.
Проводницы принимают у тебя саквояжи, а котятки прыгают, карабкаются по полам пальто, влезают на плечи, на шапку, лижут в щеки.
«Знаете, котятки — ведь только вы и знаете! — это сладкое чувство падения на четыре лапы! Когда казалось бы вы в ледяной безвыходности — но вот прыжок, изгиб, переворот! — и вы как ни в чём не бывало прогуливаетесь по июньской травке, неподвластны опасностям. Знаете, когда какие-нибудь — возомнившие невесть что! — окончательно забылись и вознамерились — какие-то там, предположим, мышки — и стращают вас санаториями, лазаретами… а вы их эдак ловко хоп! И вот они уже тёплым податливым мешочком под лапой. Понимаете? Вы — непоколебимы, вы — возвышаетесь, а они — даже не мышки, они — пылинки, ворсинки. Каждое ваше движение обрушивает на них мироздание. Низвергайте без раздумий! Ибо вы вправе, а им поделом. Понимаете?»
У котяток шершавые языки, они лижут беззвучно, щуря от удовольствия глаза.
Котятки бегут по снегу, брезгливо и зябко подёргивая лапками. Котятки пушистые и снег пушистый: снежинки касаются шёрстки, зависают.
И кстати, если вам кто-то скажет, что котятки привередливы в еде — не верьте!
Подобно тому как в Индии, если верить путешественникам, коровы почитаются священными животными, так в нашем городе священными растениями, а точнее священными плодами, издавна почитались огурцы. Но, в отличие от восточной традиции, помещать сакральное внутрь себя у нас было не кощунством, а большим благочестием, и каждый старался употреблять огурцы в пищу как можно чаще. А если кое-кто использовал их другими способами, как пристойными, так и не вполне, то это нисколько не осуждалось и даже негласно приветствовалось. В нашей семье огурцы любили по-разному: папа — свежие со сметанкой, мама — маринованные с перчиком, Толик — солёные со смородинными листиками, Колик — тушёные с морковочкой, Валик — копчёные с берёзовым дымком, а мы с Хулио — мелко крошеные, с йогуртом и чесночком. Хулио утверждал, что так едят в Греции, и я верил ему, и хотел быть похожим на Тесея, победителя кентавров. Огурцами нас традиционно снабжал Толик — после службы он по обыкновению заезжал на кооперативный рынок и покупал полный багажник всевозможных огурцов, а мы к тому времени уже ожидали его во дворе, выставив стол-книгу и расправив его полированные крылья. От голода все нервничали: папа оттачивал ножи до остроты скальпеля и часто сам же ими резался, мама каждые десять минут нетерпеливо разогревала суп, мы с братиками задирали друг друга и обидно обзывались. Наконец открывались ворота, и вкатывался Толик на своём большом синем пикапе. С воплями мы мчались к нему и помогали сгружать с кузова ящики, банки и кадки.
А на выходных, когда службы у Толика не было, мы ходили «по огурцы» в дикие огороды за кольцевой дорогой, заброшенные лютеранскими аграриями ещё до нашего рождения, но до сих пор обильно урожайные. Огурцы в диких огородах понемногу мельчали, с каждым годом вырастая на неуловимые миллиметры меньше, зато только там можно было сыскать уникальные экземпляры — красные, или закрученные спиралью, или со множественными фигурными отверстиями и выпуклостями. Те, что попроще, мы поедали на месте, а раритеты, никем ранее не описанные, несли показать маме с папой. Однажды в августе, свернув с аграрной тропинки и продираясь через сухие колкие заросли, Хулио вдруг удивлённо охнул. Мы остановились. Он наклонился, раздвинул жухлую листву, с усилием сорвал и поднял на ладони волшебный каприз природы — настоящий золотой огурец! Мы столпились вокруг. Он был маленький, совсем ещё корнишон, но на редкость совершенный — ровный, слегка изогнутый, с аккуратными пупырышками и засохшим цветком из белого золота. Любуясь мягкими жёлтыми отблесками на наших лицах и торсах, мы торжественно понесли его домой, и все встречные в голос говорили нам, что наша находка — к счастью. Мама с папой изумились, восхитились и тоже подтвердили будущее счастье. Мы радовались, пожимали друг другу руки и осторожно предвкушали — какое оно будет, наше счастье? Мы положили золотой огурчик на сохранение в мамину шкатулку с драгоценностями и зажили с новой силой, уже без опаски, уже зная, что ждёт впереди.
