Когда нам с братиками настало время изучать иностранные языки, директор школы назначил учителем сеньора Рунаса, бывшего аббата, урождённого пуэрториканца. Мы надели на первый урок беретки и гетры, чтобы походить на иностранных детей, и, заранее предвкушая подлинных Верлена и Фроста, расселись за партами. Сеньор Рунас, взойдя на кафедру, одобрил наши гетры, но объявил, что никакой лексики и грамматики втолковывать нам не будет — такие упражнения только для мужланов.
— Запомните, детки! — возгласил он. — Главное — воспринимать тембры, наблюдать лица, чувствовать эмоции! Слушайте сердцем, а не приземлённым мозгом! Чтоб понимать иную речь, вам нужны не зубрёжка и память, но сосредоточение и чуткость! Когда повстречаете иностранца, раскройтесь ему навстречу, и всё поймёте, что он имеет сообщить!
Мы не вполне уяснили сначала, и сильно засомневались, как же узнать, например, что поётся в иностранной песне?
— А что там, по-вашему, может петься? — фыркнул сеньор Рунас. — Обычно поют о любви, иногда, кто глуп — о смерти, иногда, кто возвышен — о Создателе. Зачем вам точное значение слов? Слушайте музыку!
— Ну а если кинофильм вздумаем посмотреть? Поймём ли без языков зарубежные сюжеты?
— Да начто вам эти сюжеты! Неужто важно, кто именно убил какого-нибудь Билла? Ищите красоту, смотрите на актёров, следите за композицией кадра!
— Ну а книги-то, книги?
— Тьфу! Бездельники написали, а вы читать намерились?
— А ежели политехнический словарь?
— Тьфу!
— Ну а ежели, — пропел мечтательно Хулио, — ежели я буду вопрошать иностранную, но несказанно прекрасную деву, любит ли, и она потупит взор и шепнёт тихо и страстно одно только слово… Как тогда уяснить — да иль нет?
Эта задача на некоторое время привела сеньора Рунаса в замешательство, но он скоро собрался и отвечал, что вопрошать в таких случаях должно не деву, а её почтенного родителя, седого и властного, с сильными пальцами в перстнях, и уж по его выражению лица и громовому голосу точно никак не перепутаешь.
Теория сеньора Рунаса не вполне нас убедила, и мы отправились к директору школы, который, однако, выслушав, выказал с нею полнейшее согласие. Потом мы пошли к маме с папой, и они тоже горячо подтвердили, а чтобы мы более не сомневались, написали письмо министру образования. Вскоре пришло ответное письмо, с гербовой печатью, в котором министр пространно нахваливал нашу школу, директора, сеньора Рунаса, маму и папу, и в самых любезных выражениях утешал и успокаивал нас. Тогда мы наконец облегчённо вздохнули и поверили.
Когда я был маленьким мальчиком и ещё не попал в Училище, мне мечталось вырасти и стать статистиком. Статистик — это человек, который опрашивает людей и собирает статистику. Мне мечталось классифицировать весь мир! На улицу меня по малолетию не пускали, и я опрашивал домашних, записывая ответы в толстую тетрадку, в голубую клетку.
Кодекс истинного статистика гласит — не подобает требовать объяснений. Только вопрос и ответ. Для ответа Толика объяснения и не требуются — так измучено его мясистое лицо, такие огромные пятна пота окружают подмышки и позвоночник. Он утирает лоб рукой, и на руке остаются широкие мокрые полосы.
Папа сидит под столом со смертоносным баллончиком в руке, методично обрызгивая ножки, столешницу и сочленения. Старинное красное дерево, фамильные сокровища. Жучки из года в год мутируют и приспосабливаются к яду.
Мама лежит на кровати в халате и тёмных очках. Вчера она вернулась очень поздно и только недавно проснулась. Поди принеси мне холодной водички, Ролли, мне нехорошо, мутит. Только смотри кипячёной.
Колик присел на корточки, растопырил пальцы левой руки на полу и быстро-быстро тыкает ножиком между ними. Важно не пораниться. Наверное, надзиратели скверно обходились с ним в тюрьме, били, бросали в холодный карцер, отнимали сигареты.
