В нашей семье февраль ненавидели все: мама за свой день рожденья, ежегодно старящий её, а папа за то, что слишком короткий; Толик за холод, а Хулио за безысходность; Колик за то, что умер Летов, а Валик за то, что Пастернак плакал. Мы придумали, как избавиться от февраля: вырвать его из календаря напрочь, а каждую дату января растянуть на два дня. Январь получался длинным, но зато после него сразу наступал март! Так мы жили долго и счастливо, пока однажды февраль не заявился к нам самолично. Он оказался довольно приятным человеком с бородкой и в коричневой водолазке, с запахом одеколона. Февраль принёс зелёного чаю и завёл вежливую беседу о кинематографе, но мы настороженно отмалчивались. Наконец замолк и он, а потом попросил папу на пару слов. Потом дверь хлопнула, и папа вернулся с тёмным лицом. Что, что, папочка? Он сказал, что раз мы такие сволочи, он вынужден выдвинуть ультиматум, — сказал папа. Он сказал, что берёт август в заложники, и что завтра начнёт отрезать у него по дню в день, пока совсем ничего не останется. Июль, а потом сразу сентябрь. Блеф, блеф! Нет, не блеф, он оставил фотографии. Мутные, мобильные, но всё было видно: заплаканные глаза, разбитые губы августа. Толик всхлипнул и побежал звонить в жандармерию, но там его осмеяли и повесили трубку. Так что же, поддаваться на шантаж? Ни за что! — и Колик обнажил нож. Остановись, он сильнее нас, — и папа задержал его руку. И все поникли, понурились. Давайте, несите календарь, что поделать… И пока несли календарь, я подумал и решил. Что мне? Давайте, я буду всё время жить в феврале, за вас! Они, конечно, не хотели мне давать, но я настоял, что мне, в самом деле, ну? Он мне даже чем-то нравится, да-да. Буду иногда к вам в гости заходить, в апрель там или в май! Это ничего страшного, даже весело. Почему бы и нет? На время хотя бы? И они согласились.
И с тех пор я всегда живу в феврале.
<…> Сегодня вообще какой-то странный выдался день, сломались три линейки подряд, а потом воробей залетел в форточку, еле выгнал на улицу, но это всё ерунда. После обеда пришёл парень из соседнего отдела, мы с ним не очень знакомы, так, здрасьте-здрасьте, и принёс конверт.
Это вам, говорит. Мне? А что там? А там деньги, берите. Деньги? Какие деньги? Ну, там не очень много, полторы тысячи долларов, для вас. Полторы тысячи? Это такая премия, что ли? Да нет, не премия, это я сам скопил, специально для вас, сделать приятное. Приятное?? Ну, купите себе что-нибудь, я от чистого сердца.
Я подумал было радужно, может он влюбился? Но нет же, у него жена и детушки вроде, и календарь с девицей в бикини над столом, да и я красавец ещё тот, нет, здесь что-то другое. Может, я выгляжу, как бомж, и он решил помочь? Или может, он гангстер какой или наркодилер, и думает, что я его где-то видел, типа за молчание платит? Но он говорит — нет, нет, что вы! Это просто подарок, от души, заработал, откладывал понемногу и вам дарю. Ну так купил бы мне коробку гиннесса, был бы нормальный подарок? Нет, гиннесс — это слишком простой подарок, а мне хочется поярче, как будто маленький праздник. Праздник??
Короче, я его выставил и деньги брать не стал, а вдруг завтра его жена заявится с полицией, или ещё какая-нибудь засада? Разве может человек взять и деньги просто так подарить? Бред.
Как вы там, братцы? <…>
По вечерам я сидел дома и жёг свет, опустив волнистые жалюзи. Мне нравилось включать и выключать лампочки, разглядывая их отпечаток в закрытых глазах: жёлтый, быстро угасающий до красного, багрового. Или подолгу лежать в ванне, то и дело погружаясь под воду и воображая себя человеком-амфибией с жабрами молодой акулы. Не вытираться полотенцем; сушиться голой спиной к батарее, рёбра к рёбрам, мокрые к горячим. Жечь спички, заставляя сгорать каждую до самого кончика, в последний момент перехватывая их за остывшую головку. Погасив свет, жечь голубой газ, наблюдая, как раскаляется до бордового решётка. Играть в пластмассовые шахматы с отломанными шишечками у королей.
