Однажды рано утром нас разбудили храп и ржание. Сначала мы подумали, что нам приснился сон, и продолжали лежать, заспанно переглядываясь. Но звуки повторились, теперь уже в обратном порядке: сначала ржание, а потом храп. Мы вышли на балкон, и в самом деле увидели внизу коня, коричневого с чёрной гривой. Мы накинули махровые турецкие халаты и спустились к нему. Он стоял смирно, изредка вздрагивая кожей. В конях мы совершенно не разбирались и понятия не имели, какой он породы и откуда взялся. «Возможно, это лошадь Пржевальского, — предположил Толик, — она отбилась от табуна и забрела к нам». «Больше похож на троянского коня, — заподозрил Колик, — от недоброжелателей». Мы опасливо осмотрели коня, но ничего угрожающего не обнаружили. «Может, он убежал из цирка или с мясокомбината?» — посочувствовал Хулио. Но следов издевательств, истязаний или попыток умерщвления тоже не было; конь даже разрешил себя погладить, не лягаясь и не шарахаясь. «Давайте считать, что это нам потусторонний привет от Петрова-Водкина», — предложил Валик. Мы прищурились: отблески утреннего солнца на его гладкой шёрстке и впрямь были красноватыми. Мы попробовали поговорить с конём и объясниться: «Мы, конь, вовсе не из любителей, чтоб ты понимал. Верхом мы не умеем, а пахать нам без надобности». Конь никак не реагировал, и мы пошли рассказать о нём маме с папой. Но они и слышать ничего не захотели о коне — решили, что это очередная наша шутка. «Разбирайтесь сами», — сказали они. Что ж, мы отвели коня в стойло, всыпали ему изрядно овса и сена, налили свежей колодезной водицы и расчесали гриву. К вечеру он отблагодарил нас доброй порцией навоза для маминых гортензий и улёгся спать. Мы с братиками поужинали спаржей и картофельным пюре, обсуждая, как в субботу поведём коня купать, потом посмотрели ужасы и тоже заснули. А наутро нас ожидал невиданный доселе феномен: вместо большого живого коня мы нашли в стойле маленького игрушечного, из красного плюша с белой матерчатой мордой. Мы были сильно озадачены и, хотя мягкий коник нам понравился, предпочли его не трогать и подождать дальнейших метаморфоз. Действительно, спустя три ночи произошло ещё одна трансформация: на сей раз в крупного чёрного шахматного коня, со свирепо сведёнными бровями и оскаленными зубами. Мы не утерпели и отнесли его папе, большому любителю шахмат. О потусторонности мы сочли за лучшее умолчать. На доску конь не вмещался, но папа всё равно был рад и благодарен нам, он поставил коня на сервант, на красивую вязаную салфетку. Потом мы время от времени заходили проверить его, но он уже окончательно застыл и больше не менялся.
Когда мы с братиками немного подросли, мы подумали, что было бы здорово иметь младшую сестрёнку, мечтательную и весёлую, защищать её и баловать, и гордиться, что она самая красивая. Но реакция мамы нас удивила: «Ах нет, — сказала она, — сначала может и да, а потом нет. Мы бы с ней постоянно спорили, ссорились, вы же знаете, я люблю, чтобы всё было по-моему, ах нет, я бы не хотела. И потом, она напоминала бы мне о молодости». «А мы? Мы не напоминаем тебе о молодости?» «Вы — нет». Реакция папы удивила нас ещё больше: он и слышать ничего не хотел о дочерях, и даже сам вопрос привёл его в расстройство — он закрыл лицо рукой и молчал, качая головой. «Я бы не выдержал, — наконец сказал он, — я бы не выдержал, что она, нежное и родное существо, вырастет и станет сниматься в порно». «Но почему, — воскликнули мы — почему непременно в порно? Разве все девушки снимаются в порно?» «Всё равно это ужасно, — сказал папа. — Она бы спала с неграми, с жандармами, со скинхедами, это был бы непрерывный кошмар, я бы не пережил его». Мы переглянулись и развели руками. «А если мы будем сниматься в порно?» «А вы делайте что хотите».
