Когда Колику исполнилось сорок три года, он объявил, что желает познать женщину. На наш вопрос, отчего он не познал её раньше, как все приличные люди, Колик отвечал — чем дольше подготовление, тем полноценнее познание. Мы не подали вида, но сразу почувствовали, какие мы дураки. Мы надели пальто и пошли по улице, разглядывая женщин. Сами мы давно познали по женщине, а Хулио даже и не одну, и нам было грустно, но брат есть брат. Несмотря на долгое подготовление, Колик похоже не знал, чего хотел, и мы помогали ему выбирать. Вон ту? Или может вон ту? Наконец Колику понравилась одна в кофточке, и мы повели её домой. Она была немного странная — села на диван, держа сумочку на коленях, и молча осматривалась. Чтобы не смущать Колика, мы натянули леску и завесили диван простынёй, с узором из рыбок и продолговатых водорослей, а сами устроились в креслах у окна, уперевшись ногами в батарею. Колик тихо шевелится с женщиной, батарея грела, мама внизу слушала радио и скрипела дверцей духовки. Скоро послышался вздох, и мы поняли, что Колик уже познал женщину. Женщина выпила стакан воды и ушла, а мы спустились к маме. По радио давали «Пиковую даму», мы ужинали кукурузным хлебом. «Ты же не разочарован?» — спросили мы у Колика вполголоса. «Нет-нет, что вы», — отвечал он, но слишком поспешно, и у нас остались сомнения. Вскоре вернулся с работы папа, принёс цветы и коньяк, и мама шепнула ему о сегодняшнем событии. «Праавда?!» — радостно пророкотал папа. В такие минуты он становился совсем молодым: ровные зубы, синие глаза, золотистые волосы. Обняв нас всех по очереди, он произнёс торжественный тост в похвалу познанию, и они с мамой преподнесли Колику подарок — набор пушистых зелёных полотенец. Было радостно наблюдать, как он, просияв, растроганно благодарил родителей и, пожелав тотчас же испытать полотенца, мылил в раковине голову. «Познание, познание», — пела вода, струилась белая пена, переливались мышцы под влажной кожей предплечий, и не было в целом мире никого счастливее нас.
<…> Этаж, на котором я работаю здесь — коридор с дверями по обе стороны. В тупике коридора — большое окно с видом и туалеты, один женский и один мужской. Моя дверь — самая ближняя к тупику. И когда я выхожу в сторону туалета, то ловлю на себе взгляды тех, кто держит свой путь издалека — с середины коридора или даже с самого начала. В глазах этих людей — глухое отчаяние, ведь теперь им придётся ждать, пока я вдоволь напользуюсь унитазом, бачком и рукомойником. Как несправедливо — они вышли раньше, а я бессовестно их опережаю. Некоторые из них, более эмоциональные, с досадой машут руками, в сердцах сплёвывают и возвращаются назад — несолоно хлебавши. Но мне тоже несладко — постоянно выглядеть злодеем. Иногда, в особо совестливые дни, я останавливаюсь и всех пропускаю — делаю вид, что вышел просто постоять.
Как вы там, братцы? <…>
К тому времени, как нам с братиками исполнилось по сорок пять лет, мы чувствовали себя превосходно: ещё полные сил, но уже знающие, на что их тратить, ещё умеющие мечтать, но уже опытные. Так нам казалось. Нам очень нравилось жить! Но мы чуяли здесь какой-то подвох и никак не могли освободиться от беспокойства. И вот, когда родители устроили нам торжественный праздник в Макдональдсе, арендовав там специальный закуток на два часа и накупив гору жареной картошки и мороженого, мы спросили у папы прямо: что с нами будет дальше? Не торопясь с ответом, папа внимательно и со знанием дела рассмотрел по очереди каждого из нас: оттягивал мочки и заглядывал в уши, оттягивал губы и заглядывал в зубы, оттягивал веки и заглядывал в глаза. Удовлетворённый осмотром, папа шутливо погрозил пальцем и предрёк, что все мы через некоторое время превратимся в гнусных старикашек. Но это ничего, добавил он, это не страшно, в этом есть даже особенная приятность! А потом, сказал папа, вы превратитесь в белые облачка и улетите на небо, так что беспокоиться ровным счётом не о чем.
