Впрочем, походив несколько дней в тишине, я заскучал и решил послушать аудиокнигу. Аудиокнига хороша, когда она длинна, и когда у актёра низкий, бархатный и доверительный голос — так я рассудил. «Война и мир» Л. Н. Толстого — вот что я спросил в лавке. «Война и мир» идеально подходит для бесконечного февраля — бескрайний тягучий сериал с регулярными вкраплениями драгоценных и полудрагоценных сцен. Постепенно я увлёкся: часто бывало так, что добравшись до дома, я не выключал книгу, влезал прямо в пальто на диван и дослушивал очередную главу до конца.
Я слушал Толстого день за днём сто дней, и он без устали радовал меня ладным слогом, как радует дед внука доброй кашею. Прогорклые пилюли рассуждений поначалу были малы, округлы и проглатывались незаметно. Однако в эпилоге дед решил, что довольно баловал внука, и взялся за меня всерьёз. Я гулял по двору и, не смея обидеть дедушку, покорно слушал его несносные наставления, пока вдруг не потерял нить окончательно, отвлёкшись на птичек, клюющих в снегу. Что они клевали? Гречку? Пшено?
Вернувшись к слушанию спустя несколько минут и не понимая уже ровно ничего, я стал улавливать в книге новые звуки, ранее сокрытые от меня: смутный гул, похожий на гуд электрических проводов, шорох перелистываемых страниц, металлический бряк. Бряк, видимо, происходил, когда артист-чтец ставил перед собой миску с перловкой, собираясь завтракать. Чтец, как и я, очевидно скучал в эпилоге, за его интонациями слышалась сдержанная зевота, а иногда он начинал баловаться со своим голосом, делая его то напевным, то хрипловатым, то трагично-обличающим.
И вдруг — как луч солнца сквозь тучи! — я понял, что артист не просто забавляется, а подаёт мне знаки, играет со мной. Теперь мы напрочь забыли о наставнике-дедушке! Я включился в игру, улыбался и подмигивал новому приятелю, нашёптывал ему смешные словечки и школьные анекдоты. Мы спешили: стреляли из рогатки по консервным банкам, жгли костёр в женском туалете и выводили на кирпичном заборе огромное синее ROCK.
Но тут книга неумолимо окончилась, и я испытал пронзительное чувство потери и непоправимой ошибки: сто дней я потратил на нудного деда! Не замечая, как мой друг томится в одиночестве и всеми силами старается привлечь моё внимание. Кто дороже — учитель или друг? Глупый вопрос. Пусть он неумен, нечёсан и вырастет пропойцей, пусть. Друг — он дороже всего педсовета! Дороже любых сословий!
Переслушивать, юлить и хитрить теперь было поздно. От досады и сознания собственной низости я размахнулся и зашвырнул наушники в синие мусорные баки.
Когда Толик решил жениться, он не стал раздумывать и тянуть резину. Не прошло и недели, как он сходил в филологический институт и привёл оттуда девушку невиданной красоты, знакомиться. Она была столь ослепительна, что мы с братьями в сильной панике спрятались в сарае и сидели там, тряся головами, пока она не ушла. Толик, сказали мы ему, зачем тебе такая? Ведь она сбежит с первым же кинорежиссёром! Дураки вы, ответил Толик и женился.
Её красота была как взрыв бомбы! Если мы раньше тоже хотели жениться, то теперь это стало невозможно: любая девушка рядом с ней оскверняла бы взор неподвижного наблюдателя. Некоторое время мы развлекались тем, что ходили в кино и хохотали над уродством киноактрис, но потом тоска одолела нас. Хулио уехал служить на Кавказ, Колик сел в тюрьму, а Валик затворился от людей и ожесточённо писал.
Но самое невероятное, что жена Толика даже и не думала никуда сбегать: она исправно рожала ему дочек, содержала усадьбу в чистоте и порядке и увлекалась кулинарией. Спустя семь или восемь лет после женитьбы Толик осмелел настолько, что сам послал её портрет известному кинорежиссёру Виму Вендерсу. Ему ответил приказчик Вендерса, в письме он сетовал на профсоюзы и предлагал сделать жене Толика шрам на видном месте, чтобы та хоть как-то сравнялась с другими актрисами. Но Толик, конечно, не согласился: коли так, сказал, то плевать мне и на самого Вима Вендерса!
На свадьбе у Толика было много шампанского, много роз, белые голуби, кремовый лимузин и струнный квартет. Кроме обычного фотографа пригласили ещё и видеооператора, чтобы он снимал всё в движении. Видеооператор отличался от фотографа разительно: если фотограф, юноша в соколочке и джинсах, всю свадьбу скромно просидел в сторонке, что-то счисляя на бумажке (потом выяснилось, что он перемножал мегапиксели), то видеооператор, седой и статный, явился в щегольском мухояровом кафтане, имел широкую русую бороду и держался генералом. Выпив водки и растрогавшись, видеооператор рассказал такую историю:
