– Уехали. Их отдачей сильно зашибло, – довольно ухмыльнулся браконьер. – И чего теперь делать?
– Ты вызывай вашего участкового. А я… Альберт! – я бросилась вон из дома.
Художника я нашла там, где мы его оставили. Он сидел на полу клетки Аркаши и выглядел не слишком браво. При виде моего Дюрера я ощутила прилив чистой злости. И это мужчина?! Да, я все понимаю – посттравматический шок и прочее… но мог бы хотя бы попытаться выбраться из вольера, а? А он сидит на дне грязной клетки и беспомощно хлопает длинными ресницами! Нет, между нами точно все кончено. Вот только завершим некоторые дела – и прощай, мой Дюрер!
При виде меня учитель просиял и воскликнул:
– Женя, ты жива! А я слышал взрыв и не знал, что и думать!
– Мамочка! Ор-р-решки! – заорал Аркаша. Попугай выглядел очень возбужденным. Он бегал по жердочке, интенсивно раскачивался и периодически повисал вверх ногами, поглядывая хитрым оранжевым глазом.
Ключ от клетки бандиты унесли с собой, поэтому я взяла ломик и принялась сбивать замок с дверцы.
– Думал, нас прикончили? – деловито спросила я, орудуя ломиком.
Альберт поднялся – медленно, точно старик, подошел вплотную к сетке и ухватился за нее.
– Что ты, Женя! Я никогда не верил, что тебя можно убить.
Я в изумлении уставилась на возлюбленного:
– Это еще что? По-твоему, меня можно уничтожить только осиновым колом в сердце?
Художник улыбнулся, и я на минуту увидела прежнего Дюрера – того, кто казался мне самым умным, самым красивым, самым обаятельным из всех людей.
Альберт приблизил лицо к самой сетке и едва слышно произнес:
– Я узнал, где клад.
Я опустила лом и уставилась на художника.
– И давно ты знаешь? – наконец спросила я.
– Приблизительно десять минут, – очень серьезно произнес Альберт.
Я внимательно смотрела на Дурова. Нет, я не думала, что он шутит. Слишком уж неподходящий момент для розыгрышей.
– И кто тебе сказал?
– Он, конечно! – учитель указал на Аркашу, который как раз совершал очередной акробатический трюк на жердочке. Заметив, что я на него смотрю, попугай приосанился, развернул крылья во весь метровый охват и заорал:
– Фор-р-ртуна!
Я бросила быстрый взгляд через плечо. Коля возился возле сундука – там, под старым брезентом, у него хранились динамитные шашки, сети и прочая браконьерская снасть.
– Как тебе удалось? – я все еще не могла поверить.
– Подобрал ключик. Нашел нужные слова. Скорее выпусти меня отсюда! Куда подевались бандиты? Я слышал, как отъехала машина…
Сбив замок, я шагнула в клетку. Первым порывом было обнять моего Дюрера, но потом я решила этого не делать. Во-первых, слишком много непонятного в этой истории, а во-вторых, он такой грязный!
Спохватившись, художник пробормотал:
– Мне надо переодеться. И умыться. Причем немедленно. Прости, Женя, я, наверно, выгляжу на редкость отталкивающе…
– Мне плевать, – отрезала я. – В первый раз, когда я тебя увидела, ты вообще был в трусах. В смысле, в плавках. И синий от холода.
Дуров опустил голову, спутанные волосы упали на лицо с преувеличенно правильными чертами – результат блестящей работы столичного пластического хирурга.
– Почему ты мне не сказал? – спросила я, подходя вплотную к Дюреру. – Ты же меня сразу узнал, ведь я нисколько не изменилась.
– Женя, я не мог… ты бы испытывала ко мне только жалость.
– Ладно, проехали, – усмехнулась я. – Сейчас я тоже испытываю к тебе жалость. Ты весь в помете попугая. Переоденься, что ли.
– Ты смеешься? Ты на меня не сердишься? – улыбнулся Альберт.
– Не сержусь. Хотя до недавнего времени ты у меня был в самом начале списка подозреваемых, – призналась я. – Так что там с кладом?
Альберт подошел к птице и легонько почесал ее подмышку – если у попугаев бывает подмышка. В общем, грудку под крылом. Вопреки моим опасениям, Аркаша не пустил в ход свой страшный клюв, а довольно притих.
– Орешки, – ласково произнес художник. – Фортуна. Козырь. Орешки.
Глаза попугая вспыхнули, крылья распахнулись.
– Орешки! Фортуна! Контор-р-ра! Левая стена. Левая. Орешки! Два кирпича впр-р-раво. Напр-р-раво.
– При чем тут орешки? – нахмурилась я. И теперь уже Альберт взглянул на меня с искренней жалостью.
– Женя, тебя что, контузило взрывом? Это бриллианты. Он так их называет. Видимо, Козырь его приучил. Самое дорогое, что есть на свете. Для Козыря это были его драгоценности, а для попугая – орешки.
Я обхватила ладонями голову моего Дюрера и поцеловала его в губы.
– Ты гений, – сказала я, – но все-таки пойди переоденься. У нас впереди долгая ночь.
За моей спиной кто-то прокашлялся. Я обернулась и встретила мрачный взгляд Николая Муромцева.
– Давай вызывай полицию, – велела я мужику.
– Зачем это? – скривился Николай.
– Ты чего?! Они твою жену убили! – я во все глаза глядела на браконьера.
– Так убили же. Обратно не оживет, – философски заметил Муромцев. – Некуда и спешить.
– Ну, знаешь… Да стрельбу из обреза слышало полгорода. А твою динамитную хрень – вторая половина! Странно, что до сих пор здесь ни одной мигалки не слышно.
