— Олаф, он не может идти, а мы не можем его тащить. Его нельзя брать с собой.
— Я его здесь одного не оставлю.
— Его нельзя здесь оставлять. Мы на территории врага. Это закон — тяжело раненых при проведении таких операций не забирают и не оставляют.
— А мне плевать на этот закон и порядок, полковник. Я не дам вам его пристрелить.
— Хотя бы пожалей его, если порядка не признаешь.
— Он не хочет умирать — хотел бы, застрелился бы давно.
— Он все равно умрет — в мученьях.
— Слушайте, полковник, это его дело. Идите колите ему болевые блокаторы.
— Не забывай, ты обращаться к высшему офицеру, Олаф…
— Хоть к черту… Здесь нет высших и низших — есть только живые и мертвые. А Швайген еще жив…
— Ты забываешься, боец.
— Нет. Не нужны мне здесь ваши аристократические замашки. Это вам не штаб Ясного, где сил и времени у всех довольно такой порядок соблюдать.
Я положил заряженный шприц, взял заряженный излучатель… Но Олаф резко перехватил мою руку, удерживая с готовностью сломать кости…
— Не дам…
Короткий удар рукоятью сломанного обгоревшего ножа по его тыльной стороне ладони меж сухожилий — и я сбил, сорвал его захват… Он отдернул руку…
— Не перечь мне, Олаф.
Он блеснул на меня глазами, вобравшими отблески грозового неба Хантэрхайма…
— Вы мне сухожилия перебиваете рукоятью ножа, на лезвии которого я вам мясо жарил… И после этого вам не перечить?..
Я отстранил его, но он не отошел, упорно заступая мне дорогу…
— Ты преступник, Олаф, — не тебе судить о чести и благородстве.
— Вы считаете, что ваша честь не для всех, — что ваши правила чести не для тех, кто преступил их… Тогда что ж мне не счесть, что вы ушли с территорий моей чести, когда вы переступили границы моих правил?.. Благородство — это оружие сильных, защищающее и карающее всех, подчиняющее всех… Иначе — это только видимость — только ложь…
— Я не преступал закона порядка, Олаф, что дает мне право судить силой и законом порядка.
— Да, я дезертир, полковник. Но я честен. Я вернул долг системе, отдав ей все, что она дала мне — мою кровь… Она больше ничего не могла дать мне — мне больше нечего было окупать моей кровью… Я ушел.
— Ты не просто ушел, Олаф. Ты — бежал…
— Да, я преступник. Но я покинул систему не оттого, что совершил преступление, — я совершил преступление оттого, что покинул систему. Просто, мне не по нраву, когда мне заступают дорогу… Я этого не терплю, полковник…
— Мне безразлично, что тебе по душе, а что — нет, Олаф. Уйди с дороги.
— Для меня сойти с вашей дороги значит — сойти с моего пути. Не ждите от меня покорности — я боец Хантэрхайма, меня можно только убить.
Я не сталкивался с бойцами Хантэрхайма в бою, но мне достаточно известно об их бесконтрольной гордости и силе… Этих людей создают специально для северных пустынь — только таким бойцам достает сил без устали биться с врагом среди вечных льдов, и только вечные льды позволяют офицерам ограничить их волю, убавляя их силу. Олаф смотрит мне прямо в глаза, но я теперь смотрю только на его руки…
— Не вынуждай меня применять силу, Олаф…
— Я знаю вашу силу, а значит — знаю и слабость, полковник… Вы профессионал, но вы изнежены узкой специализацией… Вы думаете, что тонкие знания дадут вам преимуществ больше, чем грубая сила…
— Верно, Олаф.
— Но вы — только счетная машина… Ни один ваш расчет не соперник моей злобе…
Я с трудом удержался от тяжелого вздоха… Я знаю, что он прав, — стоит мне его разозлить, он перестанет подчиняться рефлекторным реакциям, не будет послушен болевому воздействию… Тогда я не смогу остановить его… и убить его будет непросто… Он не отступит ни раненым, ни покалеченным… не сделает того, на что я буду рассчитывать, не ответит так, как я буду ждать… Но я еще надеюсь его переубедить — ведь он, в общем, умен… Надеюсь обойтись без крови из-за Ханса — этого покладистого солдата, который мне понравился сразу, которому этот охотник заменил и соратника, и командира…
— Олаф, ты должен сдержать злобу, иначе я должен буду тебя устранить.
— Устранить?! Так в штабе называют убийство?!
— Я готов рассчитывать вам схемы, но вы обязаны подчиняться мне. Отойди, иначе со мной пойдет один Ханс.
— Ханс останется со мной — буду я живым или мертвым! Вы что, не поняли, что я для него — и жизнь, и смерть?! Он ходит следом неотступно, как замученный звереныш, прибившийся к первому встречному, не избившему его до полусмерти. Он будет со мной — с его больной преданностью слабого сильному! Навечно! А вы без нас здесь с голода помрете, полковник!
Я подключил излучатель… Олаф перевел мрачный взгляд на поджатый моей рукой спуск, на подсвеченный ствол, наставленный ему прямо в грудь…
— Отойди, Олаф…
— Нет! Пришли к нам с вашим законом, негодным у нас, думая, что годен только ваш закон — всегда и везде… Нет, полковник, — у нас другой порядок… У нас нет заводов, штампующих бойцов по первой нужде… Нам нужен каждый охотник, каждый стрелок — до его последнего боя, до его последнего вздоха… Швайген хороший боец — он нам нужен. Колите ему дозу!
