Сам я уселся на главное здесь место, спиной к окну, в которое заглядывал в поисках подходящей компании тоскующий серпик луны, и велел коротышке вызвать на допрос Дженис. Он немного помялся, прежде чем выкрикнул в коридор соответствующий приказ. Ждали мы недолго; видимо, арестантов держали в этом же здании. Когда конвойный доставил Дженис, я понял, почему плюгавому было не по себе. Над последовательницей мессии поработали так, что она с трудом передвигалась, и я отнюдь не был уверен, что она сможет внятно говорить. Коротышка, который явно лично упражнялся в садизме, стремился сделаться невидимым на фоне стены, а я намеренно подольше держал паузу.
Дженис усадили на табурет, и начальнику пришлось торчать у неё за спиной, придерживая за плечи, чтобы она не сползла на пол. Молодая, рыжеватая, полноватая, некрасивая бабёшка. Товар сильно на любителя, особенно теперь.
– Ну, милая, – начал я ласково, – расскажи мне, как он умер.
Она молчала. Очевидно, думала, что хуже всё равно не будет. В этом она ошибалась, но я не стал демонстрировать ей это сразу. Мне казалось, что нам нужно подружиться, – так будет полезнее для дела. После того, что натворила маленькая жаба, это нелегко – подружиться, но с мясом никогда не бывает легко: оно всё принимает слишком близко к сердцу.
К тому же… Нет, мне не почудилось… Я протянул бесплотную руку и не без отвращения запустил её в средоточие мясной жизни. Это напоминало головокружительный спуск по спирали эволюции. Я очутился приблизительно в рыбьем царстве. Там был зародыш, дитя «мессии», что само по себе существенно меняло дело, но там были и активированные невидимки, которые вовсю трудились над эмбрионом.
Чёрт возьми, обрадуется ли Леонардо, узнав о
И я начал заботиться.
– Продолжим в другом месте. Я её забираю.
Коротышка что-то пискнул насчёт пропуска. Чтобы покинуть Контору без риска для будущей мамочки, я согласился потратить немного времени на формальности. Я даже облегчил начальнику его последние минуты, и он смог нацарапать пару строк своей обугленной рукой-деревяшкой. Со своей новой подругой я щедро поделился жизненной силой, дабы не тащить её на себе. Вскоре она смогла сносно двигаться, и когда мы вышли в коридор, на наших физиономиях была написана надежда увидеть утро грядущего дня.
Утра в городах, пропитавшихся страхом. В них есть что-то особенное. Невыносимость, которая всё-таки будет пережита большинством обитателей, но кое-кому смерти не избежать. Это лотерея с чёрными билетами. Хочешь, не хочешь – покупай. Или беги, но почему-то мало кто бежит. Бегство тоже сопряжено с риском. А иногда оно невозможно. Кроме того, им всегда кажется, будто есть что терять, даже когда уже всё потеряно.
Дженис так не казалось. В этом смысле она была истинной последовательницей Мессии. Мир обречён, наверняка говорил Он. Другие кивали: ну, кто бы сомневался. Дженис верила. Она тупо верила, что увидит конец этого мира ещё при своей короткой жизни, и её тупость была вознаграждена. Он обещал ей, что она спасётся. Их дитя спасётся тоже. И станет родоначальником новой, чистой расы. Беспорочное мясо. Новый Адам, а там, глядишь, и Ева, которая ни за что не станет жрать запретный плод, потому что запретных плодов уже не будет. И райским садом станет вся Земля – с радиацией, отравленными реками, загаженными колодцами и пробитыми в небе дырами, сквозь которые нисходят невидимые ангелы, трансформируя и спасая мясо…
Что ж, подобный сценарий казался мне вполне возможным. Как и десятки других, менее оптимистических. Меня это не слишком интересовало. Я просто делал свою работу и, по большому счёту, не собирался ни во что вмешиваться. Если Лео сочтёт нужным, пусть только произнесёт: «Мне отмщение…» – и тогда небеса падут на землю, а вместе с ними – карательный отряд самаэлей, то есть, как ни крути, исполнится пророчество, забавное, но верное.
Однако до этого было ещё далеко. Пока что я уводил Дженис подальше от Конторы, где её могли забить до смерти или где у неё мог случиться выкидыш. За нами крался в предрассветных сумерках сообразительный малый, чьё дежурство в качестве возницы закончилось. Он снял дурацкий цилиндр, поменял фрак на плащ и думал, что теперь его трудно узнать.
