И вот я стоял на углу при пересечении двух улиц, держа в одной руке запелёнутого и мирно спящего новорождённого, а в другой – контейнер с невидимками. Воздух был наэлектризован до крайности. Отовсюду к центру стекалось возбуждённое мясо. Но меня толпа огибала, как проклятое место. Из каждой щели сквозило грядущими переменами. Единственный внятный урок истории заключается в том, что история ничему не учит. Я смотрел на них, на этих тёмных, тупых, наивных, не ведающих, что творят, одержимо алкающих лучшей жизни и лишь иногда получающих вожделенное – неизменно за счёт братьев и сестёр своих… Я думал, сколько из них умрёт ещё до вечера и сколько умрёт завтра. А те, что захватят власть, – как скоро они начнут пытать и вешать бывших товарищей по несчастью и заодно товарищей по счастью? Скоро, мясо, скоро… Сбудется всё, о чём я думал, и не сбудется ничего из того, о чём мечтаешь ты…
Не скрою, промелькнула у меня и шальная мыслишка открыть им глаза, рассказать (просто для смеха), кем был почивший мессия, и предъявить в подтверждение своих слов какую-нибудь реконструкцию событий в 3D. Но потом спросил себя: «Какого чёрта? Тебе оно надо?» Да и с чего я взял, что мертвец, сгинувший в чужих желудках и накормивший чужие мозги, нуждается в преждевременном разоблачении? Что он принесёт миллионам этих несчастных легковерных глупцов? Новую войну, новую боль, новые страдания, а в итоге – обманутые надежды и смерть? Пусть всё идёт как заведено – может, невидимки справятся лучше.
Я предоставлю Леонардо решать, что делать дальше. Его задание я выполнил: выяснил, что случилось с телом; виновные наказаны. Если старик рассудит, что игра, затеянная его отпрыском, должна продолжаться, я вернусь и, может быть, захвачу с собой игрушки помощнее. Но не сегодня.
По самому краю тротуара, с риском упасть и быть затоптанной, тащилась какая-то старуха. Взгляд её потухших глаз был направлен в точку, где сошлись отчаяние, безнадёжность, скорый конец, – и я с трудом узнал в этой развалине Дженис. Случай распорядился так, что она оказалась прямо передо мной. При виде ребёнка она протянула к нему дрожащие руки.
Я покачал головой. Куда тебе, женщина? У тебя нет даже молока, не говоря уже о подходящей легенде про зачатие.
Кто-то оттолкнул её с дороги, чтобы не раздавила толпа; она прижалась к стене, съёжилась и осталась в моей памяти чёрной вдовьей тенью.
Я отошёл в сторону, выбрал переулок поглуше и оттуда вознёсся вместе с внуком Лео на руках, в сиянии славы своей, но мало кто смотрел в тот день в небо и ещё меньше было свидетелей этого нестерпимой красоты зрелища. А те, что всё же задрали головки и увидели мой инверсионный след, расценили это как хорошее знамение.
Тик-так.
Время идёт.
Смертельно болит голова.
Если я не найду выключатель, мы застрянем тут навеки. Если я не найду выключатель через полчаса, Аргиропул умрёт от поражения холодным звуком.
Хорошо. А ну-ка, от первой цифры…
Подъём.
Поворот в левый ход лабиринта.
Четырнадцать шагов. Тупик. Ничего.
Возвращаемся назад. Правый первый ход лабиринта. Двадцать два шага. Скелет в истлевших лохмотьях. Разряженная шиповая ловушка. Ещё десять шагов. Тупик. У глухой стены – следы копейной ловушки. Она не разряжена. Она просто развалилась много веков назад: древко превратилось в труху, наконечник – в ржавь.
Подношу ржавь к самым глазам.
– Лобан, светильник сюда. Ближе!
Голубоватый аэр колеблется за стеклянными пластинами, вызывая пляски теней на стенах и каменном своде.
Ну, разумеется.
Ржавь – от железа. Дурного болотного железа. Ничего особенного. Ничего страшного. Технэме, в которую мы забрались, всего-то пара тысяч лет. И строили её слабые, жалкие, хитрые меоты, а не их чудовищные предки гутии. У тех остриё было бы бронзовым. А среди ловушек обязательно встречались бы магические.
Мы выберемся отсюда. Нам бы чуть-чуть везения, и мы точно выберемся отсюда.
У правого плеча тяжело дышит Лобан. У него пятая ходка, и он отличный стрелок, но сегодня ему крепко досталось. Нам всем крепко досталось. За спиной у меня негромко причитает Ксения. Я оставил её присматривать за Аргиропулом. На большее она сейчас не годна. Кровь медленно вытекает у неё из ушей, и мы не можем остановить её.
Лобан зябко поводит плечами. Снаружи пламенеет таврический август. А здесь, под горой, на глубине, холод пронизывает до костей.
– Назад, – говорю я Лобану.
Мы поворачиваем к перекрёстку, а оттуда – ко второму правому ходу.
