Старшина Василько то и дело ронял голову на грудь и тут же дёргался, как от разряда тока: эх-мать, только б не заснуть, управляя диапроектором! Политрук Николаенко читал лекцию для свободного от вахт состава крейсера, поскольку в графе «Культурно-просветительская работа» за этот квартал недоставало трёх галочек, а до конца квартала оставалось ровно три дня.
– Вот в каких невыносимых условиях трудились парижские продавщицы в конце XIX века, что с предельным натурализмом и честностью показал прогрессивный французский писатель Эмиль Золя. Без всяких прикрас романист обнажил подлую сущность эксплуататоров…
Лекторий должен был растворять свои врата пред командой крейсера еженедельно, но политрук весь отчётный период был занят неотложными делами, так что последнюю неделю «сибиряки» просвещались самым культурным образом. Завтра и послезавтра «Сибири» предстояло повысить свой интеллектуальный уровень ещё на двух лекциях, так что число спасающихся на гауптвахте за последние дни резко возросло. – Не имея возможности питаться в условиях советской столовой, несчастные продавцы громадной торговой машины по целому часу вынуждены были проводить за скудной трапезой, завтракая хлебом, вином, каким-нибудь мясом или рыбой, рисом с тёртыми сухарями и вареньем, – Николаенко, как обычно, говорил негромко, не повышая тона, но в голосе его чувствовался скрытый гнев в адрес эксплуататоров и искреннее сочувствие трудящимся далёкого XIX века. – Мужчинам приходилось ещё трудней, чем продавщицам: официанты приносили только второе блюдо, десерт и кофе, а вино и первое блюдо измождённым труженикам приходилось получать в раздаточном окошке…
Василько не повезло – его проступок сочли недостаточным основанием для уставного наказания. Подумаешь – разлил кисель в столовой! Механики, чтоб свалить с занятий, вылили кастрюлю перед каютой вице-адмирала. Били, так сказать, челом. Комаров намёк понял – освободил механиков от посещения лектория, отправил, вот добрая ж душа, на гауптвахту.
А Василько только начальник столовой обругал, да ещё и нажаловался падле очкастой – самому Николаенко. Так что теперь старшина сидел за проектором, пытаясь совместить кадры диафильма с бодрым и нравоучительным рассказом политрука.
– Возмущение у читателя, несомненно, вызовет и тот факт, что в столовой жадного капиталиста в целях экономии на работниках кухни не была организована нарезка хлеба. Усталым труженикам приходилось хлеб нарезать самим, кто сколько хочет, от общей буханки. Некоторые сотрудники, не в состоянии удовлетворить голод скудными порциями, до отвала наедались хлебом, чтобы хоть как-то набить желудок после мяса, риса, вина и варенья…
Говорить Николаенко мог три часа кряду. Глотнёт воды из графинчика – и дальше понесла его нелёгкая по кочкам да расколдобинам. И так мировой империализм приложит, и эдак. Ну хоть бы какой метеорит в обшивку врезался! Хоть бы силовые поля сбой дали, да тревогу б метеорщики впилили! Но нет. Утром – политинформация, вечером – лекторий. Хоть сдохни тут, но советский человек должен нести сквозь звёзды передовую культуру и непременно высокую сознательность.
– Раскроем страницы фотокниги. Гнев и возмущение трудящихся торгсектора передают слова героя Золя… Цитирую: «Вот ведь никогда в этом паршивом доме не дадут жаркого! – проворчал Гютен, посмотрев на меню, написанное на чёрной доске над окошечком. – Глаза бы не глядели на их говядину и рыбу!»
– Не то, шо в нас, – подал голос глава энергетиков. – Так и глядим в эту кильку да тушёнку, так и глядим…
Самые ответственные слушатели, вроде бортнавигатора Степчука, внимательно чирикали в тетрадках. Некоторые на видное для политрука место положили рулончики фотокниг: в эти дни посещение корабельной библиотеки выросло в разы. И неудивительно: в конце квартала команде грозил выборочный зачёт и проверка конспектов.
– Гнусный оскал капитализма демонстрирует себя на страницах прогрессивного писателя во всей красе. Старшина Василько, новый кадр с цитатами. Мы увидим, – продолжал Николаенко, – что не только продавцов морили голодом парижские эксплуататоры, но и в семейном быту труженикам приходилось довольствоваться объедками капитализма… Цитирую: «Обед был самый простой. Когда после супа служанка подала варёную говядину, дядя вернулся к неизбежному разговору о „Дамском счастье“… Служанка подала жареную телятину… Чтобы успокоить мальчугана, пришлось дать ему десерт – лежавшее перед ним печенье… Появилась жареная картошка. Все медленно клали её себе на тарелки, не произнося ни слова». Или вот: «К обеду пришёл Гожан. Как только подали скромное жаркое – баранью ногу, – он приступил к делу…»
– Харашо бы сейчас барашек на ужин! – раздалось в заднем ряду.
Николаенко строго посмотрел на оратора.
– Гонгадзе! Я не уверен, что вам так уж понравилось бы гнуть спину на эксплуататора, довольствуясь на обед скромным выбором из рагу или ската! Я прав, Гонгадзе?
Карандаш завис над блокнотом в чёрном кожаном переплёте.
