Бессильный что-либо сделать, Марибор смиренно откинулся на спину, вглядываясь в затянутое серыми облаками небо. Из глубины далёкого неба, будто из белёсой пустоты, порошил снег, падал на лицо, чуть покалывал кожу. Время шло, однако никто так и не появлялся, никто не охотился на него, но чары не спадали, и ко всему Марибора не отпускало смутное чувство, что за ним кто-то наблюдает. По-видимому, были первые заморозки, холод начал прокрадываться под одежду, забирая тепло. Если он так и будет продолжать лежать тут, то околеет.
Глотая холодный воздух, Марибор вновь сделал усилие разорвать колдовство. Резко дёрнувшись, он внезапно ощутил, как чары разорвались, и, не удержав равновесие, завалился набок, опрокидывая следом и тяжёлую лодку. Всплеск — и он с головой ушёл в глубину. Ледяная вода мгновенно впилась тысячами иголок в кожу, как туча голодных рыб. Марибор задохнулся, извернувшись, справляясь с толщей вод, вырвался на поверхность, судорожно схватил ртом стылый воздух. Немедля, пока лёд не свёл тело судорогой, мощными гребками поплыл к серому, погружённому в туман берегу. Там, у суши, тонкий лёд и вовсе сковал воду. Стоило ступить на него, и хрупкий прозрачный панцирь ломался под тяжестью шагов, глухо отдавался по округе и растворялся в пустоте. Тяжело дыша и слыша туго бьющееся собственное сердце, он взобрался по косогору. Ощущая непосильную тяжесть мокрой одежды, что липла к телу, как беспутная девка, остановился. Смахнув с волос воду, огляделся. На много вёрст от него простирались глухие, погружённые в зимний сон леса, обласканные тяжёлым густым туманом. Лес мутным силуэтом растворялся вдали, превращаясь в густые сизые массы. Ни деревеньки, ни захудалой избёнки вокруг не предвиделось. Ко всему было так тихо, что уши закладывало — никакой живности, даже вороньё, которое обычно гнездится на макушках осин и то будто не существовало здесь.
Сжав закоченевшие пальцы в кулаки, Марибор тихо выругался. Разгулявшийся было жар от ледяного купания начал остывать под ощутимым морозцем, вынуждая содрогаться. А ведь в прошлый раз, когда он погружался в подобные видения, он не чувствовал ничего. Видно, Чародуша переусердствовала малость с зельем. Хотелось бы в это поверить, иначе он не мог найти объяснение тому, что с ним сейчас происходит, и понять, куда память закинула его в этот раз. Однако строить догадки толку нет, нужно двигаться, иначе он замёрзнет тут к лешей матери.
Поднимаясь по каменистым перекатам холмов, старался держаться кромки и уже миновал излучину другую, но так на пути ничего и не встретилось. По левую сторону виднелась ровная гладь воды. По правую стоял особняком голый неподвижный лес. Изредка в серой однородной массе мелькали одинокие белые тонкие стволы берёз, словно высушенные временем кости, и, судя по сгущающимся сумеркам, наступал уже вечер, но путь так и не изменился. Если это то, что ему суждено знать, то зря, выходит, согласился пойти в навь.
Когда уж стало совсем темно, Марибор остановился, вглядываясь в серую гладь реки, размышляя о том, как ему очнуться от небытия. Пройдя ещё пару вёрст, он буквально врос в землю. То, что предстало его взору, повергло его в глубокое смятение. Это был берег Тавры. В этом не было сомнений — за высоким кряжем виднелся родной берег и высокая крепь Волдара, множество мостов, ладей. Добрался.
— Упрямый же ты, Марибор, — прозвучал глубокий старческий голос.
Нутро вздрогнуло, князь обернулся. Такую встречу он и не ждал. Как ни странно, не испытывал того страха, который ощущал в своём видении, когда речные девы заиграли его, и после, когда старец приснился ему. Хоть это и была навь, но видеть давно ушедшего из жизни волхва было невообразимо. Творимир выглядел вполне обычно, одет было легко, по-летнему, в грубых пальцах он сжимал крюк. Немного уставшие серые глаза, складки морщин на лбу, у носа, густые усы, длинная седая борода. Балахон, в который он был облачён, облегал крепкие плечи и руки, свободно свисал до земли, подвязанный льняной верёвкой. Таким Марибор его помнил. В груди толкнулось забытая привязанность к старцу. Всё же, княжич в отрочестве проводил большую часть своего времени в компании старика. И пусть эти воспоминания были скудными, но до сих пор хранились живым пламенем. Что бы ни случилось после, какие бы проклятия волхв ни выпускал из своих уст, но он желал блага людям, Марибору, князю Славеру. Теперь воспитанник видел своего наставника так явственно и осязаемо, что засомневался, а спит ли он. И многое бы хотел сказать, но язык будто деревянным стал.
— Видно зима тебе нипочём? — спросил Марибор, оправившись. — Это ты меня держал тут так долго? — кивнул он на реку, где осталась перевёрнутая кверху дном лодка.
— Я, — ответил Творимир просто. — И то, что ты чувствуешь, это тоже сделал я.
Марибор усмехнулся, не понимая, зачем все эти ловушки.
— Значит, ты пытаешься мне помешать. Но зачем? Чего ты хочешь?
